Мечта, что взрывается над морем

Один русал давно – так давно, что кажется, ещё до того, как мир стал таким тяжёлым и опасным – мечтал увидеть огненные цветы, что люди запускали в небо. С моря их было видно лишь как дрожащие всполохи – пятна света, то алые, то золотые, растворяющиеся в чернильном небе. Аарону казалось, что у них должен быть особенный звук. Запах. Вкус. Что каждый такой цветок, как маленький момент жизни, что распускается на миг и тут же умирает, не оставляя ничего, кроме следа в глазах.   Он говорил об этом нечасто. Мельком. Почти небрежно. И всегда так, будто это неважно. Будто не думал об этом в одиночестве, под водой, лежа на холодных камнях, чувствуя, как свет скользит по чешуе и не задерживается. Будто это не стало его тихой одержимостью. Но Кевин знал.   Он запоминал каждую интонацию. Он умел слушать, когда кто-то говорил сквозь молчание.   Русал не мог выбраться на сушу. Это было правилом, написанным морской кровью. Он не мог обрести ноги, как в сказках. Не мог добраться до вершины горы, где огонь становился близким. Единственное, что оставалось – мечтать. Или… услышать рассказы других.    Порой к ним приплывали русалки-странники, с чужими акцентами, с резкими плавниками, с непокорными взглядами. Они говорили о далёких материках, где вода теплее, а огненные цветы взлетают над самыми пляжами. Где люди пляшут босиком прямо у берега, и цветные взрывы отражаются в морской глади.   Аарон слушал. И никогда не спрашивал, как туда добраться.   Он знал, что Кевин мог бы показать ему это. Уже показывал на гладком, холодном камне, в котором жили движущиеся картинки. Он знал что это такое, как правильно называется, откуда берётся звук, из чего сделано. Еще Аарон прекрасно знал, что небесные цветы – это фейерверки. Он знал имена стран, где они особенно пышные, и праздники, в которые их запускают. Аарон вообще знал очень многое.   Но ему нравилось делать вид, что он не знает.   Нравилось дразнить Кевина. Заставлять его объяснять, жестикулировать, закатывать глаза, а потом вдруг краснеть, когда ловил взгляд – слишком прямой, слишком внимательный. И всё это – игра. Странная, нерушимая, как ритм приливов.   Кевин никогда не считал себя особенно романтичным человеком, и всё же идея устроить для Аарона праздник – пусть рискованный – давно пустила корни в его голове и теперь росла, как упрямое морское растение в расселине камня. Он возвращался к ней мысленно раз за разом, перебирая каждый возможный способ, словно это была не мечта, а сложная задача, которую обязательно нужно решить. Он знал, что обычные фейерверки – громкие, незаконные, слишком заметные – привлекут ненужное внимание.    Портовая служба следила за такими случаями особенно строго, особенно летом, когда улов у берегов был капризным, а рыба пугалась любого громкого звука, будь то раскат грозы или гудок корабля. Один неверный запуск и на рассвете десятки сетей окажутся пустыми, а значит, к берегу притянется злость, подозрения, и, в конечном итоге, люди, которые умеют задавать слишком много вопросов.   Кевин знал, что подобная выходка обойдётся не просто штрафом. Суммы, что накладывались за нарушение запрета, могли превратить один-единственный вечер в цепочку кошмаров длиной в месяцы. Или даже годы. До недавнего времени вся тяжесть возможных последствий легла бы не только на Кевина – они бы нависли над его отцом. А Кевин слишком хорошо помнил, как это бывает: когда долги не дают спать. Он не мог допустить такого развития событий, нужно было найти другой способ.   Тем не менее ни запрет, ни штраф, ни даже опасность быть пойманным — всё это не пугало его так, как одно-единственное слово, которое он даже не осмеливался произнести вслух – плен. Потому что настоящая опасность была не в законе. Настоящая опасность жила в людях, которые не подчинялись законам. Те, кто слышал о русалках – не как о мифе, не как о легенде, а как о существе, которое можно поймать, продать, спрятать. Они охотились не с гарпунами, а с деньгами, влиянием, связями. Они не оставляли следов. Их сделки пахли не рыбой, а дорогим парфюмом и охотничьим азартом. В руках таких людей русалки переставали быть чудом. Они становились вещью.   Если однажды Аарон попадёт в сеть – не простую, не рыбацкую, а сплетённую из ловушек, из денег, из человеческой жадности – ничего его не спасёт. Он мог быть быстрым, сильным, опасным, но всё это теряло силу в столкновении с теми, кто не видел в нём личность. В таких глазах даже его прекрасный хвост – чёрный, глянцевый, с тонкими переливами – станет всего лишь товаром. Его когти будут доказательством редкости. Его глаза – трофеем. Его веснушки – экзотикой. Всё, что в Аароне было живым, будет описано как список характеристик, как нечто, что можно упаковать, перевезти, застраховать. А Кевин не мог позволить, чтобы кто-то взглянул на него таким образом. Не мог допустить, чтобы хоть одна из этих историй – страшных, глухих, передаваемых шёпотом у причалов – вдруг стала их реальностью.   Эта тайна была их общей. Её знали только трое. Сам Кевин. Аарон. И, по стечению обстоятельств, Нил.   Смешно, но узнал он об этом в тот день, когда сам чуть не разоблачил Нила. Они оба пришли в одну и ту же бухту, спрятанную в скалах, окружённую такими отвесными утёсами, что туда не добирался даже шум. Кевин прибыл раньше, но слишком увлёкся мыслями. Он не заметил, как в тишине появился Нил, и тот, в свою очередь, не заметил, что бухта уже занята. В какой-то момент оба замерли, как хищники, почуявшие друг друга, и встали напротив, храня молчание, полное подозрения и напряжённого напряжения.   Кевин уже собирался первым отогнать Нила – грубо, без церемоний, с гневом, за которым прятался страх. Но в этот момент вода колыхнулась. И из неё появилась фигура. Обсидиановый хвост, блеск светлых волос, лёгкий изгиб ушей – всё в этом создании кричало об уникальности. Аарон поднялся на поверхность ровно на ту секунду, чтобы взгляд Нила встретился с ним, и Кевин понял: всё, их секрет раскрыт.   Но в следующую секунду на другой стороне бухты из воды поднялся второй. С тем же лицом. С тем же хвостом. С тем же сиянием под кожей. Но с другим выражением глаз.   Тот взгляд был холодным. Наблюдающим. Почти звериным. И Кевин вдруг понял, что смотрит не на Аарона.   Так они впервые встретились – не двое, а четверо. И мир в тот момент стал немного больше, чуть глубже и куда сложнее.   Теперь, когда всё уже было решено и обратного пути не оставалось, Кевин вместе с Нилом мастерили приспособление, которое должно было превратить их давнюю мечту в реальность. Точнее мечту Аарона. Нет, не так. Мечту Кевина, чтобы у Аарона наконец появился шанс хоть однажды увидеть небесные цветы вблизи. Не отражёнными в тусклом экране, не за границей воды, а вживую, так, чтобы можно было почувствовать гул взрыва не ушами, а всем телом. Чтобы небо распахнулось над ним, и чтобы свет коснулся его кожи, как прикосновение – бережное, осторожное, настоящее.   Кевину случайно достался старый контейнер: потёртый местами, на укрепленных металлом углах, покрытый ржавчиной, но всё ещё прочный и герметичный. Его использовали в одной из служб спасения морских обитателей, когда нужно было вывезти раненого дельфина или запутавшуюся в сети черепаху. Контейнер был сделан с уважением; изнутри с мягкой обивкой, которая не оставляла следов на теле вдруг запаниковавших морских обитателей, что и так были напуганы или ранены.    То, как он оказался у него, было настоящим волшебством. Подарком судьбы. Кевин не стал разбирать, почему и как, а может, просто не захотел. Но когда контейнер оказался в его руках, он понял: перед ним – шанс. Настоящая возможность.   Они решили укрепить конструкцию, сделать её подвижной, чтобы можно было прикрепить к мотоциклу. Не просто прицеп, а почти капсула, почти колыбель, почти трон. Мотоцикл был старый, но с характером. Почти как сам Кевин: упрямый, поцарапанный, местами ржавый, но всё ещё способный удивлять. Он собирал его месяцами, то и дело матерясь и срывая пальцы в кровь, но, возможно, всё это было ради одной ночи, одного рейса, одного взгляда Аарона в небо.   — Мне всё ещё не нравится твой план, — сказал Нил, закручивая гайки с сосредоточенным лицом и прикусывая губу так, как он делал это только тогда, когда нервничал особенно сильно. Его пальцы двигались ловко, но взгляд был хмурый, как перед бурей.   — Если ты предупредишь Эндрю, Аарон никогда не увидит фейерверки, — голос Кевина звучал ровно, но в нём что-то дрогнуло. Там пряталось напряжение: не от болтов или инструментов, а от страха, что всё может рассыпаться в последний момент.   Эндрю… имя, которое сдерживало их, как якорь. Именно он, когда всё раскрылось, стал главным противником этих встреч. Он не доверял людям вообще, а Кевину так особенно. В его глазах тот был слишком непредсказуемым, слишком ненадежным, слишком ненастоящим. Нил был исключением. Но даже исключение приходилось постоянно подтверждать. Эндрю часто говорил, что Нил не человек, а неприятность в форме человека, и это, по его мнению, было приемлемо.   Правда заключалась в одном: если бы не Нил, всё давно бы закончилось. Ещё тогда, много лет назад, когда они были молоды, слишком шумные, слишком наивные и чересчур упрямые, чтобы отступать. Если бы не его своевременные, пусть и нелепые выходки, не его странное умение быть заметным ровно в тот момент, когда это было нужно, всё пошло бы иначе. Именно это привлекло внимание Эндрю и, на миг, ослабило его настороженное, братское внимание. Так у Аарона и Кевина случайно появилась возможность: сначала просто поддерживать дружбу, а теперь… теперь всё стало куда сложнее. Кевин боялся называть это вслух. Он даже не знал, как это назвать.   Но судьба – коварная, слепая, упрямая – иногда бросает спасательные канаты в самую последнюю секунду. И этим канатом оказался Нил. Брат. Не по крови, но по упрямству, по боли, по тихому согласию.   Сейчас Нил снова ворчал, бормотал под нос нелестные комментарии, громко вздыхал, закатывал глаза и ругался сквозь зубы. Он перечислял все возможные катастрофы, которые могли случиться из-за этой идеи: что контейнер перевернётся, что Эндрю устроит разборку, что все они пожалеют. Он шумно возмущался, швырял инструмент туда, где его потом долго придётся искать, и злился так, будто бы действительно был против.   Но руки его продолжали работать ловко, быстро, точно. Он прикручивал, натягивал, подгонял детали, пока Кевин вжимал губы, борясь с беспокойством. Потому что Нил не мог остановиться. Потому что он знал, каково это – жить с сердцем, которое разрывает изнутри. Он видел, как Кевин смотрит в темноту, надеясь увидеть чешую, блеск, всплеск, всё, что хоть как-то говорило бы: он здесь. И, может быть, именно поэтому он продолжал помогать, потому что слишком хорошо знал цену ожидания. Потому что однажды сам тоже сидел на берегу, молча, часами, с тем самым сердцем, что бьётся не в груди, а в горле, и не даёт дышать.   Нил не мог изменить этот мир. Но мог держать ключи от маленького укрытия в нём. И он держал.   Иногда Кевину казалось, что если бы у них с Нилом был шанс родиться в других телах, в другом мире, где не было бы необходимости прятать то, что дорого, где русалки могли бы ходить по земле, а люди – нырять вглубь без страха, они бы всё отдали за это. Но этот мир был построен на правилах, вырезанных ножами и подписанных кровью, и эти правила были нерушимы.   Когда они, наконец, заканчивали с конструкцией, она выглядела странно, почти нелепо.    Контейнер оказался слишком громоздким для стандартного прицепа, и после трёх неудачных попыток, десятка сломанных креплений и проклятий на всех языках, которые они знали, они соорудили что-то наподобие боковой коляски, как у старинных мотоциклов. Только куда более массивной и водостойкой. Это было одновременно и уродливо, и прекрасно.    И Кевин очень надеялся, что Аарон, когда увидит это нелепое великолепие, не решит больше никогда с ним не говорить, как в тот раз, когда он пошутил – неуместно, неловко, по-глупому –, и потом вымаливал прощение с дарами, извинениями и совершенно неподходящей песней. Его единственной надеждой оставалась мечта: увидеть фейерверки вблизи, так близко, как только возможно. И пусть она спасёт Кевина.   — Смотри, чтобы он тебя не сожрал за такую поездку, — заметил Нил с сухим смешком, похлопал Кевина по плечу и отправился за ведрами и толстым шлангом, чтобы наполнить капсулу водой.   Кевин лишь усмехнулся, устало, чуть хрипло, как это бывало только тогда, когда он боялся показать, насколько сильно на самом деле волнуется. Он знал характер Аарона – своенравный, непростой, как шторм в середине августа. Тот мог исчезнуть на неделю просто потому, что Кевин слишком громко дёрнул за верёвку прошлого. Но если всё получится, если он увидит фейерверки… может, даже улыбнётся. По-настоящему. Просто потому, что небо станет его.   Они добрались до бухты медленно, осторожно, будто каждое движение могло разбудить саму ночь. Мотоцикл, неровно гудящий на подъёмах и рычащий в тишине, тащил странную приделанную сбоку конструкцию. Ехали они через разлом между скал, такой узкий, что Кевин ловил себя на том, как каждый раз сдерживал дыхание, будто это могло помочь конструкции не задеть каменные стены. Но им повезло. Или, может, место просто ждало их.   Бухта была спрятана, словно сама природа пыталась уберечь её от чужих глаз. Здесь не было белого песка, не было мягких берегов, приглашающих к отдыху. Лишь камень, твёрдый, шероховатый, с обрывистым уступом, у которого начиналась сразу глубокая вода, холодная, темная, с мерцающей гладью, в которой отражалось небо. Это место подходило Аарону идеально: достаточно пространства, чтобы чувствовать себя свободным, и достаточная глубина, чтобы исчезнуть в одно мгновение. Кевин уже знал, что здесь нельзя дотянуться до дна, и всё равно всякий раз заходил в воду, не задумываясь.   Времени было в обрез. Праздник начинался уже скоро. Небо над побережьем начинало густеть бархатной синевой, первые звёзды вспыхивали между мягких облаков, а воздух нёс в себе едва уловимое предчувствие, точно само небо готовилось к своему собственному спектаклю.    Кевин и Нил молча тащили толстый шланг, один конец которого бросили в солёную воду, позволив ему утонуть, а затем принялись закручивать в металлической горловине контейнера старый вентиль. Кевин пальцами проверял затворы, вытирая ржавчину о край рубашки, Нил прижимал шланг к днищу, чтобы не всплывал.    Заливной механизм не работал как положено, так что они действовали вручную, по старинке: подняли шланг, резко изогнули его, и спустя мгновение морская вода рванулась внутрь. Она хлынула в контейнер с плеском и шипением, с булькающим звуком, будто возвращалась в забытое чрево. Воздух вырывался наружу медленно, с лёгким свистом, а вода уже начинала стелиться по днищу, заполняя мягкое нутро прохладной жизнью. Они следили за этим с напряжением, время от времени меняясь местами, постукивая по стенкам, проверяя уровень, убеждаясь, что всё идёт как надо.   В это мгновение – точно по волшебной команде – над водой появилась чья-то макушка. Светлые, чуть растрёпанные волосы, отливающие серебром, влажно прилипшие к вискам. Узкие, острые уши вздрагивали, улавливая звуки.    Всплеск, и вот Аарон смотрит на них, с лёгким наклоном головы, с прищуром, в котором уже сквозит подозрение. Его глаза, эти янтарные, слишком живые, слишком читающие, следили за ними внимательно. Он не мог понять, зачем двум людям понадобилось такое странное сооружение, почему они ерзают, огрызаются и тычут друг в друга пальцами, и почему этот процесс сопровождается таким количеством шёпота и перекрестных обвинений.   Кевин заметил его первым. Повернулся резко, встал, шагнул к краю, и, не дожидаясь лишних вопросов, сказал:   — Ты всё ещё хочешь увидеть фейерверки? — голос его дрогнул, и в этой дрожи было больше надежды, чем волнения.   Сегодня был идеальный день. Литас — самый длинный день в году, когда в небесах расцветали цветы, неслышные морю, но яркие, как раскалённое золото. Только в этот день запускают фейерверки такой мощи, такие, что от их света даже звёзды меркнут. Это был шанс. Один-единственный. И Кевин знал, что другого не будет.   Аарон едва заметно наклонил голову, но ответить не успел. Нил, вынырнув из-за контейнера, почти гордо произнёс:   — С водой порядок. Можно начинать следующий этап твоего гениального плана, — и, чуть подмигнув Кевину, отступил к инструментам.   Глаза Аарона, сверкающие от лунного света, наполнились тенью сомнения. Он смотрел на Кевина, не отрываясь, и Кевин почувствовал, как напрягся под этим взглядом. Всё внутри него сжалось – не от страха, нет, от желания быть понятым.   Не теряя ни секунды, он опустился на колени, будто в молитве, на самом краю, где скала обрывалась прямо в морскую бездну. Он говорил быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, объяснял про контейнер, про то, как он попал ему в руки, про праздник, про фейерверки, про план, который может сработать только сегодня, только сейчас. Он почти не дышал, потому что если бы вдохнул, всё рассыпалось бы.   Аарон слушал молча. Чуть наклонившись, с лёгким прищуром, как хищник, наблюдающий за жертвой, только наоборот: будто бы именно Кевин был сейчас самым уязвимым. И только в самом конце, когда слова иссякли, когда тишина вновь повисла между ними, в янтарных глазах мелькнула вспышка. Настоящая. Глубокая. Горящая.   Русал резко рванулся вперёд, взметнув брызги и будто выпрыгивая из воды прямо в объятия.   — Чего ты медлишь?! Мы из-за тебя всё пропустим, — всплеснул он, а его голос был нетерпеливым и хрипло-весёлым, как у того, кто уже принял решение.   Кевин едва успел подхватить его, цепляясь за гладкое мокрое тело, стараясь не задеть хрупкий спинной плавник, что переливался в полумраке оттенками стали и обсидиана. Аарон хоть и был небольшим, даже хрупким на первый взгляд, весил немало – его длиннющий хвост добавлял добрые несколько метров телу, и поднять его было совсем не просто. Кевин крепко держал его под ребра, а в этот момент его сердце билось где-то в горле, будто бы от страха, что всё сорвётся.   Нил, стоящий в стороне, не сделал ни шага ближе. Даже не предложил помощь. И правильно сделал. Аарон не позволил бы ему коснуться себя, и это знали все. Он смотрел на Кевина, его пальцы с темными когтями вцепились в плечи, его дыхание обдавало щеку, и в этом взгляде было столько веры, что Кевин едва не дрогнул.   Контейнер примерно на две трети был заполнен солоноватой водой, её темная поверхность слегка покачивалась, отражая мягкое мерцание первых звёзд. Контейнер поскрипывал, словно тоже напрягся в ожидании, и вся конструкция будто затаила дыхание, как и сам Кевин, когда, подхватив Аарона чуть поудобнее, начал медленно опускать его внутрь.    Он делал это с такой деликатностью, с какой, наверное, укладывают драгоценности в бархатную коробку или опускают лодку в зыбкую воду, с той напрасной надеждой, что хрупкое останется целым, если действовать достаточно бережно.   — Всё нормально? — прошептал он, чуть склонившись, следя за каждым движением. Пальцы осторожно скользнули по бокам, стараясь не надавить, не сместить плавник, не задеть кончики чувствительных чешуек.    — Да не из песка же я, — буркнул Аарон с неожиданной резкостью, при этом сам вцепившись в края контейнера, чтобы помочь себе устроиться. Его плечи напряглись, мышцы под кожей подёргивались, будто он сдерживал нечто гораздо большее, чем просто раздражение. — Не развалюсь, не растаю. Перестань смотреть на меня, как на хрупкий коралл, который ты сейчас уронишь.   Но в этих словах не было настоящей злобы. Это было... другое. Скорее, взрывоопасный сплав: нетерпения, волнения, нет, даже нетерпимого восторга, который разрывал его изнутри. Он постоянно шевелился, подгребал хвостом, то закидывал волосы назад, то расплескивал воду по краям, и всё время глядел вверх, туда, где небо медленно собиралось стать сценой.   Кевин снова подался вперёд, отодвинул прядь мокрых волос со лба Аарона и на этот раз едва слышно произнёс:   — Если что-то не так, ты должен сказать.   На это русал лишь шумно выдохнул, всплеснув хвостом, от чего на землю у ног Кевина упали тяжёлые капли.   — Всё не так, Кевин, — огрызнулся он, — потому что мы всё ещё стоим здесь, а я всё ещё не смотрю в небо. Хочешь быть осторожным – будь, но если ты не включишь свой драндулет в ближайшие десять секунд, я развернусь и уплыву на самое дно.   Он был взвинчен. Огонь под кожей горел так ярко, что Кевин почти чувствовал его через тонкую ткань рубашки, ощущал тепло в собственных ладонях, в тех местах, где соприкасался с чужой кожей. И всё же он не мог не чувствовать или, возможно, надеяться, что в этой вспышке был и страх. Тот самый страх, что обычно прячется за упрямством и колкими словами. Страх, что ничего не выйдет, что будет больно, что мир снова слишком жесток. Именно поэтому Кевин всё ещё держал его так, будто держал звезду, что легко может погаснуть от одного неверного касания.   — Ладно, ладно, — пробормотал он и, склонив голову ближе, добавил чуть тише: — Только держись крепче.   Контейнер мягко качнулся, когда Кевин прикрыл верх, но лишь наполовину, чтобы не потерять большое количество морской воды, оставив достаточно пространства, чтобы в него лилась вечерняя прохлада и Аарон мог смотреть на небо или, скорее, на небо, которое вот-вот взорвётся светом.   Нил салютует ему двумя пальцами, быстро, почти не глядя, будто это уже давно отработанный жест между ними, не требующий слов. Он разворачивается, не дожидаясь ответа, растворяется между камней, уводя с собой тень своей иронии и усталой, как будто вечной, заботы. Кевин успевает кивнуть ему в ответ, коротко, но с особой благодарностью, что не требует озвучивания, потому что если бы не он… нет, лучше об этом не думать.   Мотоцикл рыкнул и закашлялся, как старый зверь, поднятый с колен, но с упорством, достойным чего-то большего, чем просто поездка в горы. Кевин бросает взгляд вбок. Там, в чуть вибрирующем от звука двигателей контейнере, на фоне колышущейся воды, Аарон тянется вперёд, цепляясь за бортики, щурится от шума и прячет чувствительные ушки под ладонями, при этом не отрывая глаз от того, куда ведёт дорога. Он дышит часто, будто воздух стал вдруг слишком плотным, насыщенным ожиданием, и в этих быстрых вдохах вся сдержанная радость и упрямая жажда увидеть то, что столько лет оставалось только словом.   Кевин осторожно трогается с места. Колёса пробираются по влажной земле, въезжают в расселину между скал – узкую, как лезвие ножа, будто созданную специально для того, чтобы пройти, затаив дыхание. Камни по краям обдуваются ветром, серо-синие и холодные, а дальше подъем. Горы. Склоны, заросшие можжевельником и низким кустарником, переливчатые в последнем свете дня, с тенями, ползущими по ним, как забытые мысли. Дорога становится извилистой, порой слишком резкой, порой гладкой, как шрам, по которому едешь, чувствуя биение каждого изгиба.   Контейнер сбоку дергается и грохочет на ухабах, и Кевину приходится сбавлять ход, крепче сжимая руль, чтобы не потерять равновесие. Он слышит, как внутри вода плещется, ударяясь о стены; шум тяжёлый, словно внутри живёт морской прилив.   Аарон периодически стучит хвостом по стенкам, будто барабанит от нетерпения, от желания скорее добраться, скорее увидеть, скорее быть частью чего-то, что всегда было по ту сторону. Он то высовывает голову, ловит ветер ртом, будто хочет попробовать его на вкус, то вновь прячется, морщась от очередного толчка.   Дорога тянется сквозь шум ветра, который теперь свистит в ушах, несёт с собой запах нагретого камня, сухой пыли и влажных трав. Склоны под колесами уходят вниз, к тёмным переливам океана, а над ними уже темнеет небо, и звёзды начинают зажигаться – одна, вторая, третья – неуловимые искры, предвестники того, ради чего вся эта дорога была проделана.   Наконец они достигают площадки. Её не видно с дороги, она как будто спрятана самой горой, отвернута от мира, но открыта к небу. Крутой склон, обрамлённый валунами, и ровное пространство, чуть приподнятое над пропастью, с видом, от которого перехватывает дыхание. Отсюда можно видеть весь берег, даже крошечные светящиеся точки праздника внизу, но главное – открытое, бескрайнее небо, готовое вспыхнуть от первого сигнала.   Кевин глушит мотор, спешивается, бросает взгляд на часы, но не успевает ничего сказать, потому что Аарон, с ловкостью, противоречащей его габаритам, выскакивает вверх и почти что сбивает его с ног, цепляясь за рубашку.   — Где они? — требовательно и нетерпеливо восклицает он, хвост бьет по мягким стенам контейнера, заставляя морскую воду расплескиваться в стороны. — Ты сказал, что они уже должны начаться!   — Ещё минута, может две, — отвечает Кевин, едва удерживая равновесие, — успеем.   Он обходит контейнер, встаёт сзади, будто укрытие, опора. Аарон подаётся назад, опирается на него спиной, стараясь не задеть плавник, так осторожно, как будто это не первое их приближение, а что-то важнее. Он выпрямляется, чуть сильнее высовывается наружу, подбородок приподнят, глаза горят в полумраке. Кевин наклоняется, руки его зависают по обе стороны головы русала, у самых ушей, не касаясь, но будучи готовыми прикрыть в любой момент.   — Не надо, — хрипло говорит Аарон. — Я не испугаюсь.   И именно в этот момент небо взрывается.   Первый залп разрывает тишину с глухим, почти физическим ударом, от которого подрагивает грудь, и свет, и огонь, и цвет расплетаются над ними, как россыпь лепестков, как светлая кровь. Аарон дёргается всем телом, всплескивает хвостом, резко хватается за руки Кевина и прижимает их к своим ушам, лицо перекошено от неожиданности, но глаза... глаза горят, как никогда раньше.   — Это... — выдыхает он, — это... громко. Но дерите меня морские черти... как красиво.   Фейерверки рвутся в небе один за другим, вспыхивают, будто кто-то раскрыл целые поля цветов прямо под самыми звёздами. Цвета танцуют в темноте – алые, как горячая кровь, золотые, как солнечный мёд, фиолетовые, как вечерние грёзы. Они рассыпаются с мягким шелестом света, оставляя за собой струящиеся шлейфы, и каждый из них отражается в янтарных глазах Аарона, расширенных, сияющих, полных неподдельного восхищения. Он замер, чуть вытянув шею, и теперь почти не моргает, словно боится пропустить хоть одно мгновение. Ладони Кевина всё ещё прижаты к заостренным ушкам, но уже не для защиты, скорее, чтобы усилить ощущение, заглушить всё, кроме неба.   Он дышит часто, поверхностно, губы приоткрыты, а щеки налились лёгким румянцем. Его хвост, тяжёлый, блестящий, мокрый, лениво скользит по краям контейнера, отзываясь на каждый залп лёгкой дрожью. Кевин чувствует этот ритм, ощущает вибрации даже через ткань рубашки, через кожу.    Аарон светится, не буквально, конечно, но сейчас, под этими огнями, с отражениями цвета, мечтами и всплесками эмоций на лице, он действительно кажется волшебным. Будто сказка из тех, что рассказывают детям, ожила и теперь сидит в старом контейнере, заворожённо глядя на чудо, что столько лет оставалось недосягаемым.   Кевин не отрывает взгляда. Ни на секунду. Он видел Аарона разным – упрямым, язвительным, раздражённым, тихим, отстранённым. Но таким никогда. Сейчас в нём нет ни капли защиты, ни единого укола колкости. Он открыт, целиком, и в этом откровении вся его красота. И в этом же откровении боль. Потому что Кевин хочет... так хочет наклониться вперёд, коснуться чужих губ, смыть соль с уголков рта. Уже очень давно хочет.    Но не делает этого. Он замирает и только внимательнее ловит каждое движение, каждую вспышку эмоции в этих знакомых, ставших такими родными чертах.   В один момент Аарон откидывает голову назад, почти касаясь затылком его ключицы, и выдыхает так, будто выдыхает не воздух, а всё, что годами копилось под кожей. Одна из вспышек отражается на его ресницах, и Кевин видит, как по щеке катится капля – солёная, тёплая, не от боли. От счастья. От чего-то долгожданного, что, наконец, стало правдой.   Фейерверки идут на спад. Последние залпы поднимаются в небо, замыкая в нём огненные кольца, будто двери, что распахнулись, и теперь закрываются. Аарон остаётся неподвижным до самого конца, пока последний свет не гаснет, и небо не становится снова тёмным и глубоким. Только тогда он медленно разворачивается, сначала взглядом, потом всем телом, разворачивается к Кевину.   Он смотрит на него, светло, искренне, широко, и в этом взгляде вся бесконечность подводных глубин. Лицо его ещё влажное, волосы прилипли к скулам, губы покраснели от ветра и холода. И он вдруг начинает говорить. Быстро, сбивчиво, перепрыгивая с мысли на мысль, с залпа на залп:   — Они были такие… они были совсем как в твоих рассказах! Нет, лучше! Больше, громче, ярче! Там был один, вот тот, который как будто бабочка, ты видел?! — Он смеётся, вздрагивая от собственной радости, и голос его чуть срывается. — И тот, фиолетовый, он был как чернильное пятно, только светящееся! Я… я никогда не думал, что это может быть так…   Он не договаривает. Просто хватает Кевина за ворот рубашки, почти как тогда внизу, на берегу, только сейчас не из нетерпения, а из переполненности.   И целует его.   Сильно. Порывисто. Без разрешения, без подготовки, без слов. Сразу, словно боялся передумать. Губы его солёные от морской воды, от слёз и сладкие от смеха, от внутреннего света, который невозможно удержать.    Кевин замирает, когда Аарон целует его, будто весь мир остановился, как небо задержало дыхание после последнего фейерверка. Поцелуй тёплый, настойчивый, наполненный солью и чем-то таким, что невозможно назвать иначе как жаждой жизни. Это не просто прикосновение губ, это порыв, буря, спрессованная в один короткий миг. И Кевин поддаётся. Он чуть наклоняется вперёд, его руки на мгновение зависают в воздухе, а потом осторожно ложатся на плечи Аарона, двигаясь медленно, будто он боялся напугать призрак.   Но Аарон вовсе не призрак. Он – плоть и сила, настоящая, горячая, пульсирующая. Его руки цепляются за рубашку Кевина, как будто отказываются отпускать. Его хвост чуть приподнимается из воды, захлёстывая в порыве, капли разлетаются по сторонам. А потом, когда губы разъединяются всего на мгновение, Кевин успевает вдохнуть и сказать, почти шепотом, почти молитвой:   — Аарон…   Но имя растворяется в воздухе, потому что Аарон вновь тянется вперёд, как будто одного прикосновения оказалось мало. И снова их губы встречаются – горячие, требовательные. В этот раз всё становится мягче, глубже. Они прижимаются друг к другу, сбивая дыхание, словно в поцелуях пытаются передать то, что не могли, или не смели, сказать вслух. Это было слишком давно внутри, слишком глубоко, чтобы выбраться словами. Только касания. Только близость. Только это.   Вода в контейнере покачивается от движений. Хвост Аарона, тяжёлый и гладкий, тянется вдоль стенки, слегка сдавливая резиновое покрытие, издаёт влажный звук при каждом движении. Он поднимает одну руку и чуть касается щеки Кевина, пальцы дрожат, но не от холода, от эмоций, которые вырываются на поверхность, не спрашивая позволения. А пото ещё один поцелуй, уже короче, и ещё, и ещё один, будто он пытается наверстать всю жизнь, в которой не мог себе этого позволить.   Кевин в ответ гладит его по плечам, по спине, осторожно, чтобы не задеть плавник, а потом сильнее прижимает к себе, позволяя Аарону чувствовать, что он здесь, что это всё правда. В какой-то момент они уже не различают, кто первый начал, где закончился один поцелуй и начался другой. Всё сливается в один бесконечный момент, в тихое, нежное, тёплое «мы», которое глушит даже шум ушедших фейерверков.   Когда, наконец, дыхание становится слишком прерывистым, когда губы начинают искать воздух, а не друг друга, Аарон отстраняется всего на пару сантиметров. Его лоб прижимается к лбу Кевина, кожа горячая, мокрая, дыхание вырывается тяжело, между ними всё та же сладкая соль, пролитая и прочувствованная. Он закрывает глаза на миг, а потом очень тихо, почти неуверенно, спрашивает, не отводя лица:   — Если бы был способ последовать за мной в океан… ты бы пошёл?   Слова эти звучат так просто, но в них дрожит целая вселенная, сдерживаемые желания, тоска, мечты, которые никогда не озвучивались. Это больше, чем вопрос. Это открытая дверь в невозможное.   И Кевин, не колеблясь, не задумываясь даже на долю секунды, с таким спокойствием, как будто ответ был известен ему всегда, просто шепчет:   — Да.