Принцесса на одну ночь

***

Шум, смех, музыка. В Большом зале — праздник. Елки светятся, снежинки падают с зачарованного потолка, а Гермиона сидит в углу, отвернувшись к стене, и утирает тушь со щек. Он не пришёл. Крам. Просто... не пришёл. Обещал, клялся, говорил, что она «особенная». А теперь, вот, она одна, на виду у всех. И тут — голос за спиной. Насмешка, как нож по нервам: — О, грязнокровка стала на одну ночь принцессой? Она обернулась. Драко Малфой. Самодовольный, в идеально выглаженной белой рубашке, волосы как серебро, ледяной взгляд. — Отстань, Малфой!— её голос дрожал. — Ты даже плачешь красиво, Грейнджер. Жалко только, что не для кого. Она шагнула к нему. — Заткнись. Ты не знаешь, каково это — когда тебя...— ком в горле. — Когда ты правда веришь. Он смотрит в неё, и на секунду — странно. Взгляд меняется. Как будто что-то понял. Он протягивает руку. — Пошли отсюда. Здесь все всё равно гнилые. Она смеётся — сквозь слёзы, нервно. — С тобой? Ты ведь меня даже не считаешь за человека. — Сегодня я готов сделать исключение. Ради принцессы. И она идёт. Потому что больше не может сидеть одна. Он шёл рядом, всё такой же дерзкий, будто получал удовольствие от её боли. — Ты даже платье подобрала, как у чистокровки. Грязнокровка в золоте — всё равно что крыса в шелке. — прошипел он ей на ухо, будто нарочно. Она остановилась. Стиснула кулаки. Потом резко развернулась и, сжав его рубашку у груди, врезалась в него, прижав к холодной каменной стене коридора. — Ты, сука, даже не представляешь, как мне сейчас больно! — голос срывался. Глаза горели от злости и слёз. — И если ты ещё хоть раз скажешь что-то про мою кровь, я клянусь — Она не успела договорить. Он перехватил её запястья, впился в её губы так, как будто хотел заставить замолчать. Целовал грубо, почти яростно. С языком, с дыханием, перехватывающим горло. Он будто бы пытался наказать — или спасти. Она пыталась отстраниться, но тело не слушалось. Всё горело. На короткие мгновения, когда он отрывался, она успевала прошептать: — Малфой... И снова. Он жадно возвращался к её губам, как будто тонул в них. Пальцы дрожали, сердце билось в ушах. Она не понимала, что происходит — ненависть, похоть, отчаяние? Потом она отпрянула. Резко. Как будто очнулась. — Стоп!— выкрикнула, тяжело дыша. Губы припухли, глаза — полны слёз и злости. Он смотрел на неё. Молча. И впервые в его взгляде не было презрения. Только смятение. Может, даже страх. — Ты — больной. Она развернулась и побежала обратно в зал. Он не остановил её. Только провёл пальцами по губам, будто не верил, что это было. Она шла прочь, почти бежала, сердце колотилось в груди. «Что это, чёрт побери, было?!»— мысли мешались, горели, мешали дышать. Но не успела она сделать и десяти шагов, как резкое, горячее прикосновение остановило её. Он схватил за запястье. Сила в его пальцах была не грубой — но неумолимой. — Ты так просто от меня не уйдёшь, Грейнджер. Она обернулась, готовая оттолкнуть его, заорать, вырваться. Но не успела. Он притянул её к себе и, не говоря ни слова, наклонился, прижав губы к её шее. Там, где кожа тонкая, чувствительная. Где бьётся пульс. Гермиона замерла. Тёплое дыхание обожгло, губы скользнули по коже — и она выдохнула, будто сдалась. Потом — резкий укус. Он оставлял след. Засос. И сделал это нарочно. Она ахнула. Половина её хотела ударить его. Другая — зарыться пальцами в его волосы и прижаться крепче. Он поднял голову. Его глаза встретились с её. Там уже не было насмешки. Там было что-то опасное. Живое. — Теперь все будут знать, что ты — моя. — Ты... сумасшедший...— прошептала она, но голос дрожал не от злости. — Возможно. — он наклонился ближе, губы почти касались её. — Но ты ведь не остановила меня. Гермиона не знала, что сказать. Её тело отзывалось на каждое его прикосновение. Голова тонула в эмоциях. Предательство, боль, возбуждение, страх — всё смешалось. И самое страшное — ей это нравилось. Он целовал её шею, мягко, но с нарастающим безумием. Горло. Ключицы. Каждое движение губ становилось всё ниже, всё жаднее, всё менее контролируемым. Почти доходил до границы платья — и Гермиона всё ещё не остановила его. Она дышала тяжело, губы приоткрыты, глаза затуманены. Она будто плыла сквозь ощущения, не в силах сопротивляться. Это было опасно. Неправильно. Но казалось таким... необходимым. Он жадно вдыхал её запах, как наркоман. Внутри него кричал голос: «Ещё один вкус... ещё... и ещё — и я избавлюсь от этой грёбаной одержимости!» Он поднялся обратно к её губам и поцеловал. На этот раз медленно, с какой-то горечью. Почти нежно. Почти как будто прощаясь. Потом он посмотрел в её глаза. Глубоко, долго. В его взгляде было что-то странное — неуверенность? Вина? Или жалость к себе? Он провёл пальцами по её щеке, по скуле. Осторожно. Будто боялся разрушить её. Потом — по шее. По тому месту, где только что оставил след. Тонкими пальцами очертил линию её кожи... и замирая прошептал — почти беззвучно, почти с ненавистью: — Грязная кровь...–говорил он тихо,почти шопотом. Он сжал кулак, ногти впились в ладонь. Гермиона вздрогнула — не от слов, а от того, как он их произнёс. Словно пытался убедить себя, не её. И вдруг он отстранился. Резко. Почти отшатнулся. Как будто испугался, как будто его вырвало из наваждения. — Никому. Ни слова. — его голос был хриплым. — Считай, этого не было. Он развернулся и ушёл в тень коридора, не оборачиваясь. А она стояла одна. С бьющимся сердцем. С губами, всё ещё горящими от его поцелуев. С засосом на шее. И с ощущением, будто только что сорвала цветок, который убивает прикосновением. Она стояла в растерянности. Сердце билось в груди, как у загнанного зверя. Руки дрожали. Она хотела дотронуться до него — просто коснуться. Понять. Убедиться, что он не притворялся. Что хоть что-то из этого было настоящим. Она протянула руку. Но как только её пальцы почти коснулись его плеча — он резко обернулся. Лицо было бледным, глаза — мокрые от слёз. Он всхлипнул, зло, почти с отчаянием. — Не трогай меня! — с надрывом. — Ты — грязнокро... ЧПАХ! Она ударила его по лицу. Звонко. С силой. Без крика. Просто — чтобы остановить. Он отшатнулся, прижав ладонь к щеке. Смотрел на неё с ошеломлённой яростью и... чем-то ещё. Словно не верил, что она посмела. А она смотрела на него с дрожащей губой. Глаза на мокром месте. — Зачем? Зачем ты это сделал, если в тебе только ненависть? Зачем прикасался, целовал, держал, если я для тебя — грязь? — голос трещал. — Ты сам в это веришь?.. Или просто слишком труслив, чтобы признать, что хочешь ту, кого научили ненавидеть? Он молчал. Слёзы всё ещё блестели в его глазах, но он стиснул челюсть. А она развернулась. И ушла. Не обернувшись. А он остался стоять. Один. Со следом от пощёчины на щеке и со жгущим внутри ощущением, что только что потерял нечто, что могло стать его единственным спасением. —Блять...!