Без рецепта

Общая гостиная Башни Новых Мстителей.

Команда уже давно собралась в общей гостиной. Уокер все это время разваливается в кресле, монотонно балансируя на задних ножках и лениво подбрасывая в воздухе тактический нож. Эйва, разлёгшись в углу дивана, уже который час с невозмутимым видом разбирает и собирает свой пистолет — доводя мышечную память до автоматизма лишний раз. — …значит, через южный вход мы избежим основных сил охраны, — уже в который раз устало повторяет Елена, увеличивая масштаб голограммы. Она внезапно замолкает, в очередной раз окидывая взглядом комнату. — Где, черт возьми, Барнс? — Все еще в Вашингтоне, — так же флегматично отвечает Эйва, не прерывая своего бесконечного цикла сборки-разборки оружия. — Все те же идиотские слушания в Конгрессе про «суперсолдатскую этику». Полчаса назад прислал очередную смску: «Если меня добьют скукой — мстите». Уокер фыркает и специально роняет нож остриём в пол: — Я же говорил — пусть просто покажет им средний палец через спутниковую трансляцию и покончит с этим. — И лишится последнего финансирования? — Эйва автоматически прищуривается, даже не глядя в его сторону. — Блестящий план. Может, еще предложишь ему раздеться перед комиссией? — А почему бы и нет? — Уокер злобно ухмыляется, подбирая нож. — Сработало бы. Елена в который раз закатывает глаза и снова открывает рот, пытаясь наконец вернуть всех к многострадальному обсуждению предстоящего задания, но в этот момент… Замечает Боба. Она на секунду теряет дар речи, но быстро берёт себя в руки и продолжает, будто ничего не произошло. Если сделать вид — может, пронесёт. — Как я уже говорила, если мы все вместе войдём в здание с этого входа, то легко сможем… — её голос снова обрывается, потому что Боб, с молчаливо-торжественным видом, медленно ставит тарелку с печеньем прямо перед ней на стол. В комнате воцаряется гробовая тишина. Уокер обменивается весьма многозначительным взглядом с Эйвой, а потом оба замирают, готовые наблюдать сцену. И если бы взгляды убивали, Елена бы уже совершила массовое истребление. Три минуты. Две на каждого, ещё одна — чтобы замести следы. Боб, конечно же, не в счёт. — Елена, я… ну, мне было скучно, — начинает Боб, нервно переминаясь с ноги на ногу. — А вы тут уже так долго сидите, так что… я испёк печенье. То самое, которому ты меня научила. Где-то сзади раздаётся сдавленный смешок Уокера. Елена бросает на него взгляд — короткий, но настолько говорящий, что он тут же делает вид, будто закашлялся. Боб продолжает мять пальцы, его взгляд мечется между Еленой, печеньем и остальными, словно он ждёт вердикта. Елена едва сдерживает вздох. Ясно, что просто так он не уйдёт. — Эм… спасибо, Боб, — наконец выдавливает она. — Это… очень мило с твоей стороны. Лицо Боба озаряется такой радостью, что Елене кажется — сейчас ослепнет вся комната. Чёрт, ну почему у него такая дурацки милая улыбка? — Вообще-то, я сделал их для тебя, — простодушно говорит он, но, поймав многозначительный взгляд Эйвы, с трудом исправляется: — Но вы все тоже можете попробовать, конечно! Если тоже… хотите. Елена улыбается, но вымученно, не разжимая губ, и чувствует, как земля уходит у неё из-под ног. Она уже собирается продолжить разговор об их предстоящей миссии, но Боб вдруг наклоняется вперёд и указывает пальцем на тарелку: — Но ты же не попробовала. Команда замирает в предвкушении. Елена сдерживает стон. Где бы сейчас оказаться? На задании? В плену у суперзлодеев? В аду? Понимая, что других путей нет, она берёт печенье. Оно песочное, в форме звёздочек, сердечек и цветочков. Она машинально хватает первое попавшееся — сердечко. Менять уже поздно. Надкусывает. И… чёрт. Оно действительно вкусное. Немного не хватает сахара, но она и так не любит приторное. — Ну, как? — нетерпеливо спрашивает Боб, чуть ли не подпрыгивая. — Вкусно, — признаёт Елена. — У тебя... хорошо получилось. Ты… молодец, Боб. Она хвалит искренне, но тоном, которым обычно докладывает о завершении миссии. Боб сияет. Елена мысленно выдыхает — наконец-то можно вернуться к делу. Но нет. Он всё ещё стоит перед ней. Будто ждёт чего-то. Ах да. Кто же её надоумил поцеловать его в те выходные, когда они пекли это проклятое печенье? Просто потому, что он так искренне старался помочь ей с рецептом, и этот поцелуй был просто жестом благодарности за его старания. По крайне мере так она оправдывала себя. Решив не затягивать пытку, Елена ровным голосом говорит: — Ладно, иди сюда, Боб. Он тут же наклоняется, она быстро чмокает его в щёку — и, наконец, получив своё, Боб счастливо удаляется, светясь, как новогодняя гирлянда. Уокер уже открывает рот, но Елена опережает его: — Только скажи что-нибудь — и я тебе это печенье руками в глотку засуну. Он тут же поднимает ладони в шуточной капитуляции. Эйва тем временем подходит, берёт одно печенье, разглядывает, с ухмылкой замечает: — Интересно, он сам-то осознаёт, насколько в тебя влюблён? — Если кто-то ещё что-то скажет, тарелка полетит кому-нибудь в лицо, — парирует Елена. — Ладно-ладно, не заводись, кошечка, — смеётся Эйва. — Тема закрыта. Елена закатывает глаза, уже готовая мысленно выдохнуть, но тут в комнату врывается Алексей: — А чего это наш Боб такой довольный? Светится, как новогодняя ёлка в Кремле! — Он замечает тарелку, и интерес к Бобу мгновенно пропадает. — О, бесплатный хавчик! И, не дожидаясь приглашения, хватает три печенья и отправляет их в рот одним махом. — Кто это стряпал? — едва внятно бурчит Алексей, роняя крошки на пол. — Боб, — невозмутимо отвечает Уокер. Елена устало трёт лоб пальцами. Господи, да когда это уже закончится? — О, как! — Красный Страж с аппетитом проглатывает остатки, плюхается на диван и задумчиво тянет: — А мальчик такими темпами далеко пойдёт. Надо его научить делать солянку. Нашу, фирменную. Или… о, лучше борщец! Наваристый такой. Или… — Папа, пожалуйста, хватит, — умоляет Елена. — Боб больше ничего готовить не будет. Он и с этим печеньем-то еле справился. — Разве? А по-моему, он прирождённый шеф-повар. Может, ты просто завидуешь, а, Лена? Сама-то ты никогда особо не блистала на кухне… Хотя, если вспомнить твой яблочный пирог — ммм! — Ну прекрати, пап! — Да что с тобой? Разве отцу нельзя пошутить? Елена шумно выдыхает, сжимая кулаки. — Это она из-за Бобби, — вставляет Уокер, хотя его никто не спрашивал. — А что с Бобом? — поднимает бровь Алексей, облизывая пальцы. Елена даже представить не могла, что он проболтается. — Он всё не хотел уходить, пока она его не поцеловала. Всё. Она точно убьёт Уокера. — В щёку, — уточнила Эйва, закатывая глаза. Спасибо, хоть на этом. Алексей лениво разваливается на диване. Его глаза блестят с привычной озорной искоркой. — Ну что, команда, — начинает он, обводя всех взглядом, — похоже, у нас в Башне завёлся собственный кондитер. — Он бросает взгляд на Елену и ухмыляется. — И судя по всему, он явно неравнодушен к... Елена напрягается. — Пап, — предупредительно начинает она, не поднимая глаз. — Что «пап»? — Алексей развёл руками с преувеличенной невинностью. — Я просто констатирую факты. Печенье специально для тебя, сердечки в форме… — Он многозначительно поднимает брови. — Очень трогательно. Разве нет? Уокер фыркает в кулак. Эйва качает головой, но улыбка так и играет на её губах. — Алексей, может хватит? — уже пытается вмешаться Эйва, кажется, заметив, что Елене действительно некомфортно. — Да что я такого сказал? — Алексей притворно-обиженно поднимает руки. — Просто забавно наблюдать, как наш Боб к тебе тянется. Хотя, конечно, моего солнышка просто так не заслужить. — Он игриво подмигивает Елене. — Надо бы и характер лишний раз проверить, и умения, а то ещё снова превратит нас всех в тени… Может, даже борщом однажды покорит — тогда и поговорим. А надумает сва... И больше Елена это не может выносить. Она не выдерживает. Резко срывается с места и выбегает из гостиной, уже не слыша голос отца, пытающего её остановить. Сбегает по лестнице и захлопывает за собой дверь комнаты. Прижимается спиной к двери и медленно сползает на пол. Слёзы текут сами собой. Стук в дверь. Голос Алексея: — Лена, прости меня, старого идиота, сам не знаю, что болтаю, я ведь не хотел обидеть тебя... Открой, давай поговорим. — Всё в порядке, пап, я...просто устала, — отвечает она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто... дай мне минутку, хорошо? За дверью наступает пауза. Потом тяжёлый вздох: — Ладно, солнышко... Я наверху, если что. Шаги удаляются. И тут: — Елена? Только теперь она замечает Боба, сиротливо стоящего у кровати. Чёрт. Она совсем забыла, что он здесь. Они же буквально живут в одной комнате. Спят вместе. Просто спят. — Что случилось? Почему ты плачешь? — спрашивает он. — Не почему, — она грубо вытирает лицо рукавом, размазывая подводку. Боб осторожно приближается. — Тебе не понравилось печенье, да? — спрашивает он. — А почему ты тогда сказала, что оно вкусное? Я могу учесть ошибки и в следующий раз… — Да плевать мне на твоё дурацкое печенье, Боб! — вырывается у неё. Она зла. Но не на него. Не на команду. Не на отца. Только на себя саму. Потому что не может разобраться в собственных чувствах. Боб едва не отпрыгивает, уязвлённо моргая. На секунду ей кажется, что она его всерьез испугала. — Господи, Боб, прости… Я не хотела кричать, я… — она проводит руками по лицу, стирая следы слёз. — Боже, какая же я дура… Боб несколько секунд молчит. Потом тихо подходит, присаживается рядом и просто говорит: — Расскажи мне. Лена опускает руки, глубоко вздыхает и наконец поднимает глаза на Боба. — Я… не знаю, как это объяснить, — её голос начинает едва заметно дрожать. — Раньше всё было просто. Мне дают цель — я устраняю. Ни вопросов, ни сомнений. Как чистая механика: прицелиться, выстрелить, забыть. А теперь… — она сжимает кулаки, — теперь ты всё усложнил, Боб. Она резко вытирает нос тыльной стороной ладони, не в силах продолжать смотреть ему в лицо. — У меня были… связи. Но это был просто секс. Способ выбить из головы весь этот кошмар, всю ту ужасную рутину, в которой я жила хрен знает сколько. Никаких чувств. Никогда... В Красной комнате меня научили идеально соблазнять: мужчин, женщин, но это совсем не то же самое, что...по-настоящему, знаешь? Лишь уловка, бездушный, отточенный до слепого идеала навык. А потом появился ты, и… Крупные слезы катятся по её щекам, оставляя блестящие дорожки на коже. — Всё пошло наперекосяк. Потому что я вдруг начала чувствовать то, что не чувствовала никогда и ни к кому. И это… пугает. Я не знаю, что делать с этими… — она делает неуверенный жест руками, — с этими новыми ощущениями. Мне никто никогда… — её голос срывается, — не готовил завтрак, не дарил цветов. Чёрт, даже сраное печенье никто не пёк! И теперь… я не хочу, чтобы это видели другие. Ничего из всех этих вещей. До тех пор, пока я сама не разобралась. Хочу, чтобы это было только… наше. Что-то личное. По крайне мере, пока я сама не пойму. Просто Боб и Лена. И всё. Без любопытных зрителей. Без ярлыков, без названий этому, которые всё только усложнят. Понимаешь? Боб молча слушает, не шевелясь, не перебивая. Когда она замолкает, он осторожно придвигается и обнимает её — так же бережно, как она сама иногда обнимает его. — Боб? — она шмыгает носом, осознавая, что рыдания постепенно стихают. Словно тяжёлый камень сваливается с души. Он мягко отстраняется, нежно проводит пальцем по её щеке. — У тебя тушь размазалась, — просто говорит он. — Вот тут. Лена замирает, потом неожиданно смеётся — хрипло, почти по-детски беспомощно, с красным носом и размазанной косметикой. — Я выгляжу уродливо, да? Боб продолжает осторожно вытирать следы слёз, но лишь размазывая тушь ещё больше. — Нет, — отвечает он, глядя прямо в её глаза, — Ты всё ещё самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Лена застывает. Эти простые, искренние слова звучат так естественно, будто он просто констатирует самый известный факт на свете. — Хотя я не то, чтобы много видел... людей, в целом... но я и… — начинает размышлять он, удаляясь во что-то своё, сугубо «Бобовское». — Ты вообще понимаешь, что только что сказал? — перебивает его Лена. — Э-э-э, правду? — удивлённо-невинно спрашивает Боб. Так, как только умеет он. И ведь до сих пор не поймёшь: притворяется или просто сам такой. Она фыркает, и в этот момент понимает, что снова готова заплакать — но теперь совсем по другой причине. — Я… я чувствую то же самое, — осторожно начинает Боб. — Я всегда был один, Лена. Совсем один. Никто не видел меня. Не верил в меня. Мне говорили, что я скорее сторчусь на грязной улице, чем добьюсь хоть чего-то. Так что для меня это тоже… впервые. Я не знаю правил. Будто пытаюсь играть в игру, которой не понимаю. Или скорее…пеку печенье, но без рецепта. Я хочу, чтобы получилось вкусно. Очень хочу, но учиться готовке приходится на ощупь. Может… может нам стоит разобраться в этом вместе? — он робко улыбается. — Вдвоём ведь проще. Ты сама так мне говорила много раз. Лена кивает, отвечая ему растроганной улыбкой. — Да, Боб. Давай попробуем вместе. Теперь она сама тянется к нему, и Боб, после некоторого замешательства, вытягивает ноги, позволяя ей забраться к нему на колени. Он обнимает её так естественно, словно делает это всю жизнь. — Знаешь, если хочешь, я могу больше не печь печенье, — серьёзно предлагает он. Лена смеётся, уткнувшись лицом в его грудь. — Нет, оставь печенье. Просто… не вынуждай меня целовать тебя при всех и не приноси ничего при других, ладно? А то Алексей всё слопает. — О нет, — кажется, притворно огорчается Боб, — все мои старания насмарку? — Зато теперь ты «далеко пойдёшь», — усмехается Лена. — Я? Далеко пойду?.. — Ага. Так отец сказал. Что ты "прирождённый шеф-повар". — Ещё неделю назад я даже не знал, как правильно замешивать тесто. Если что-то и вышло съедобным… — он делает небольшую паузу, — то только потому, что моя Елена показала мне, как это делать. Елена мягко отстраняется. Смотрит в его глаза. — Что? Я опять что-то не так сказал? Лена медленно качает головой. В уголках её глаз блестят слёзы, но на этот раз — совсем другие. — Нет, — шепчет она, касаясь его гладкой щеки, нежно проводит по ней ладонью. — Ты сказал… всё абсолютно правильно, Боб.