Омой меня своей болью...

Чон У заебался отмывать полы… В «Эдеме» подозрительно пусто и тихо. Все треклятые жильцы чудным образом испарились, оставив после себя покрытые толстым слоем пыли комнаты и невероятно грязный пол в коридоре, от которого, если хорошо принюхаться, разило сладковатой гнилью, терпкой плесенью и удушливой городской пылью, впитавшей все тошнотворные ароматы ближайших урн. Парень, убедившись, что никого нет, решил отмыть хотя бы коридор. У него уже терпения не хватало каждый раз поскальзываться при выходе из комнаты, норовя расшибить об порог затылок. Ноги угрожающе скользили по слизи и ошмёткам, разъезжаясь в разные стороны. Эту акцию он совершит ради своего же блага. На остальных ему глубоко плевать. Пусть и дальше барахтаются в своём вязком болоте. Вдохновение покидает Чон У ровно в тот момент, когда вымазанная серой пеной тряпка третий раз прилипает к полу. И отодрать её становится всё сложнее. — Что это? Чем намазан пол? Клеем, что ли? — причитает Ю, покрякивая и потирая поясницу. — Надо же так засрать! — и снова наклоняется сверху задницей, отрывая, наконец, несчастную тряпку и свирепо водя ею по скрипучему полу, пытаясь отцепить вонючие куски. После четвёртой порции мыльной воды процесс идёт быстрее. Парень планомерно приближается к лестнице, уже веселее домывая последние метры. И вдруг… врезается в незваного гостя. Хочет выпрямиться и обернуться, чтобы влепить смачного леща. Похуй, кто за спиной. Главное, следы оставит, падла, на только выдраенном с таким трудом полу. Но руки, с силой стиснувшие талию, не дают даже шевельнуться. — Лапуля! — холодный голос искрит ехидными смешинками. — Решил чистоту навести? «Эдем» и «чистота» — понятия, несовместимые с Жизнью. Все это знают. И Чон У знает. Но решает переть против системы. — А ты знал, что выглядишь беззащитным? Привлекаешь ненужное внимание? Стоит иногда оглядываться, — продолжает нараспев голос, тогда как широкие ладони сгребают в горсть тощие ягодицы. Кажется, цепкие пальцы рисуют отливающие синевой отметины через плотную ткань джинсов, настолько крепкая хватка. Чон У выдыхает, про себя ухмыльнувшись. Плавно поднимается, расправляя плечи. И прижимается спиной к нарушителю личного пространства, чувствуя жар его кожи сквозь тонкую белую рубашку. — А может… нужное…, — шепчет он, поворачивая голову и невесомо касаясь бледной щеки ласковым поцелуем. — Мне надо закончить, — чуть громче говорит Ю, предпринимая попытку выпутаться. Но оказывается сильнее прижат к груди. Зловещий голос шипит на ухо ядовитой змеёй, заставляя кожу парня покрыться мурашками от звучащей в нём голодной похоти. — Сначала… отмой меня, Лапуля… Злой поцелуй распугивает все разумные мысли. Пухлые губы движутся неистово, грубо подстраивая под свой нетерпеливый темп. Острые зубы оттягивают нижнюю губу до ноющей боли, украшая тонкую кожу сотнями крошечных трещинок. Шустрый язык проскальзывает в рот и умело хозяйничает там, лаская трепещущее от тихих стонов нёбо, переплетаясь с нервно дёргающимся языком Лапули и танцуя с ним, успокаивая и подстёгивая отвечать смелее. Чон У задыхается. Но всё равно беспрекословно покоряется касаниям губ, целуя в ответ с каждой секундой всё яростнее. — Мун Джо! — хрипит он как-то отчаянно, будто хочет оттолкнуть своего мучителя, но сознаёт, что сделает только хуже. На деле же Ю давно смиряется. И даже получает удовольствие от их сумасшедшей игры с привкусом крови и грязи. Поворот. На него смотрят два бездонных колодца. Две пропасти, тянущие на скалистое дно. Два кромешных хаоса, в котором Чон У кружится… бесконечно… Парень улыбается, легонько мазнув поцелуем по мужественному подбородку мужчины. Проводит губами по шее, языком лаская блестящую капельками пота кожу. Расстёгивает чужую рубашку и срывает её с могучих плеч, отбрасывая куда-то в сторону. Одаривает цепочкой поцелуев-укусов, расписывая грудь алыми засосами и царапинами. Лижет затвердевшие горки, играя и прикусывая до жалящей боли и еле слышного шипения, вызывающего плотоядную усмешку. Готов уже опуститься на колени, чтобы обрисовать языком линии тренированного пресса и омыть ртом крепкий ствол… Но Мун Джо резко разворачивает его к себе спиной и жадно впивается в распахнутую шею, едва не прокусывая зубами до крови. Припечатывая яркую метку на память… Рывком стягивает с парня джинсы. Давит на плечи, вынуждая опуститься на четвереньки. Обнимает одной рукой хрупкое тело, держа собственническим захватом. И глухо рычит, посылая по нему мелкую дрожь. — Не рыпайся, Лапуль. Чон У и не думает. Просто ему сложно устоять на месте, когда возбуждение лупит нещадно. На задворках затуманенного желанием сознания он гордится собой, ибо его разодранные коленки не скользят по полу. Значит, вымыто досконально. А потом парень теряет все мысли, когда ощущает дразнящие толчки внутри. Длинные пальцы проникают быстро, грубо топорщась, проворачиваясь так стремительно и точно, словно хотят просверлить путь до самого гулко стучащего сердца. И задевая простату яростными ударами, вырывая из груди чувственный крик. А губы порхают по узким плечам, прокладывая вереницу укусов, сочащихся голодным вожделением. Язык исследует каждый выпирающий позвонок, обласкивая кожу щекотным теплом. На мгновение Мун Джо… исчезает. Чон У негодующе хнычет, по-прежнему стоя на четвереньках. Он не чувствует коленей. Но данный факт его мало волнует. Напряжение, сковавшее всё тело, вот-вот разорвёт парня на кровоточащие лоскуты. — Тише, Лапуля! — вновь мощные руки обнимают ревностным кольцом талию. Чон У ощущает окруживший его жар желанного тела. Ладонь касается шеи, сжимая до лёгкого удушья. И в этот миг крупный член начинает размыкать горящие от натуги стенки, бесцеремонными толчками входя всё глубже. Он распирает, растягивает, разрывает. Но неумолимо погружается в полыхающую тесноту до тех пор, пока тяжёлые яички не шлёпаются об твёрдые ягодицы. Мун Джо забирает болезненные стоны гневными поцелуями, терзая безудержно, кромсая в кровь. Не даёт передышки, сразу же толкаясь снова. Зарывается пальцами в короткий чёрный ёжик и тянет до саднящей боли, выдирая клок жёстких волос. Безжалостно таранит сильными ударами трещащий по швам вход, елозя бренным телом по полу и с восхищением любуясь кровавыми разводами на сияющей чистотой древесине, царапающей нежные колени. Упивается дрожью возбуждения и острой боли, пробегающей волной по измученному телу Лапули. Когда видит, что они оба на грани, переходит на бешеный, рваный ритм, ладонью грубо лаская изящный орган, царапая ногтем гиперчувствительную головку, доводя Чон У до трясучки. И теснее вжимается в дрожащее тело, шепча: — Кончай, Лапуля. Омой меня своей болью и наслаждением… У Чон У перед глазами мрак. Не видит… Не слышит… Не помнит… Ему чудится, что он… умер. И попал в Ад, который пуст, тёмен и молчалив. Ведь все бесы во главе с Сатаной… на земле. Но… нет. Парень чувствует ласковое прикосновение любимых уст к взмокшему лбу. Ощущает, как его бережно поднимают на руки и несут в комнату, укладывая на кровать. Видит красивый излом губ, растянувшихся в сытой улыбке. И слышит шёпот личного Дьявола, залезающий колючими льдинками под кожу: — Что ж, наш Рай теперь чист, Лапуля! Парень хмыкает. Утыкается носом в мерно вздымающуюся грудь, вдыхая убаюкивающий запах хмельного яблока. И молвит сердито: — В следующий раз полы моешь ты!