Рисунки на сердце

      Трасса быстро пустеет. Гонка закончилась, а зрители и рейсеры спешат покинуть это место, возвращаясь в шумный город. Адреналин схлынул, и теперь его место занимает нечто иное. То, что отступает только перед скоростью, когда мир вокруг несется так быстро, что становится смазанным разноцветным пятном.              Чонгук сидит на капоте своего автомобиля, щелкая металлической крышкой зажигалки и глядя в затянутое тяжелыми свинцовыми облаками ночное небо. Они клубятся, подхватываемые усилившимся ветром и гонимые воздушными потоками, собираются в черно-серые комья. Наверное, так же внутри него сейчас поднимается тоска. Она приходит по ночам, отступая лишь на время при свете дня, чтобы затем, с последними лучами закатного солнца, заставлять снова давиться собственным сердцем.              Он отталкивается от остывающего металла и делает шаг, ступая тяжелыми ботинками в высокую траву на обочине. Идет дальше под трещание кузнечиков, различая в ночной тишине песни лягушек вдали. Живот урчит от голода, но Чонгук игнорирует это, впитывая в себя звуки, окружающие его, и думает, что это место определенно понравилось бы ему.              

*flashback*

             В попытках выработать в Чонгуке усидчивость и, как думал отец, дисциплину, родители запихнули его в художественный класс, где в то время уже два года учился Мин Юнги. Его, как одного из лучших учеников, поставили в помощь новичку, и тот воспринял свою обязанность с огромным и пугающим энтузиазмом.              Первое совместное задание они с треском провалили. Нет, не потому, что оно было плохо выполнено, все сделано «на отлично», как тогда заверил их учитель, но слишком сухо, слишком просто, без души и фантазии. Чонгук лишь пробурчал что-то невнятное в ответ, пожал плечами и снова уткнулся в телефон, на котором вместо следующего задания на урок мелькала очередная гонка Need for Speed. Он упустил момент, когда на него устремился полный обиды взгляд чужих глаз, да и потом просто отмахнулся от парня, пытающегося обсудить и разобраться, что же не вышло, и попробовать сделать все снова.              Месяц или два Чонгук с присущим ему усердием учился плавно выводить линии, следовать наставлениям преподавателя и давать волю фантазии. Но ничего путного не выходило. Точнее, все его попытки сводились к простым и абсолютно безликим работам. В конечном итоге родители смирились с тем, что сын в рисовании высот не достигнет, и на занятиях тот больше не появлялся.              Он даже не вспомнил бы о назойливом пацане Мине, если бы однажды, забив на домашку по математике и проект по химии, не вылез из окна второго этажа родительского дома и не умчался туда, где, по слухам, которые ходили в школе, проходят уличные гонки.              На пустырь он прибежал практически к середине заезда и, не решаясь подойти вплотную к зрителям, выбрал единственное место, где был лучший, по его мнению, обзор — старый раскидистый дуб. Чонгук не особо прятался, кому он здесь сдался, просто немного терялся в новой атмосфере всеобщего ликования. Только вот, подойдя к дереву, он замер.              На траве под ним сидел тот самый Юнги, который тараторил без умолку о стилях художников тогда в классе, взахлеб расписывая все прелести графики, и восхвалял гравюры, тыча под нос старенький телефон с треснутым экраном, тут же демонстрируя лучшие образцы.              Парень вздрагивает, услышав чужие шаги, и испуганно поднимает взгляд на него. Его руки инстинктивно прижимают блокнот к груди, пряча от постороннего взгляда то, что тот так усердно рисовал, а затем он спешно вскакивает и, схватив рюкзак, срывается с места.              Чонгук лишь удивленно провожает его, глядя в быстро удаляющуюся спину, и, пожав плечами на странное поведение, забирается на нижнюю толстую ветку, готовясь увидеть финал гонки.              

*end flasback*

      Чон опускается на траву, упираясь локтями в согнутые в коленях ноги, и зарывается пальцами в отросшие волосы. Интересно, а который сейчас час в Нью-Йорке? Кажется, полдень. Наверняка, Юнги сидит где-то на Манхэттене в шикарном ресторане и пьет чай из тонкой фарфоровой чашки. А может, все наоборот? Забыв о том, что организму нужно вовремя питаться, не отрывается от белых листов, выводя тонкие штрихи на бумаге, создавая, как он когда-то говорил: «Это тоже исскуство».       Чон безумно скучает. А Юнги…       Юнги наверняка нет. Он же выбрал упорный труд, мечту, над которой Чонгук раньше так глупо смеялся. Теперь он спит по ночам, и точно спит хорошо, потому что в его успешной, размеренной жизни нет места ярким всплескам адреналина, ядерной смеси в бурлящей крови, правда после себя оставляющую щемящую пустоту и тоску. Нет места ни ему, ни его ошибкам.       Он поднимается на ноги и идет назад к машине, садится за руль, заводя мотор и слушая его размеренный сейчас звук, гипнотизируя черный экран мобильного. Можно же позвонить, написать, открыть голосовую почту и надиктовать простое: «Привет». Протянуть невидимую руку, позвать, попросить вложить в нее холодную бледную ладонь в ответ. Он уверен, что номер остался прежним, что за эти годы двенадцать цифр, выученных наизусть не поменялись. Чонгук знает, что там, на другом конце света, ответят не просто дежурным и холодным тоном, вежливым до скрежета зубов, а тепло, нежно, мягко… Любя.       Набрать бы дюжину клавиш сейчас и все исправить.       Но он за городом.       Связи нет.       

***

             Самолет приземляется в аэропорту Шарля де Голля в восемь часов утра. Пассажиры, дежурно похлопав капитану, начинают постепенно покидать салон. Юнги забирает сумку из отделения для ручной клади и чехол с ноутбуком и также направляется к выходу.              Таможенный контроль проходит быстро, у летающих бизнесс-классом по другому и не бывает. Получив обратно документы и забрав багаж, он достает телефон и отключает режим полета. Моментально несколько чатов оживают сообщениями, и он игнорирует большинство, кроме рабочего с Риком Оуэнсом, работодателем и его проводником в мир высокой моды. Написав, что он уже прилетел и едет в гостиницу, Юнги ищет глазами табличку со своим именем и, увидев ее в руках милой девушки, направляется к ней.              — Господин Мин, мое имя Джулия, — улыбается она, когда Юнги подходит. — Водитель нас ждет. Ваше расписание у меня, на сегодня планов никаких нет, завтра просмотр финальных моделей, утвержденных для показа. При необходимости внесем правки, — тараторит Джулия, пока они идут через здание аэропорта к машине.              — Я ознакомился с графиком в самолете, не беспокойтесь, — мягко заверяет ее Мин, передавая сумку и чемодан водителю. — Если ничего не поменялось за время полета, то все в порядке.              В пути Юнги проверяет почту, пишет матери, что он уже в Париже и, усмехнувшись на ее просьбу прислать ей круассанов и вина, откидывает голову на подголовник, прикрывая глаза.              Париж называют городом любви, вот только он, так же как и другие на первый взгляд романтические места видел больше разрушенных иллюзий, чем счастливых улыбок. Он помнит как впервые, с замиранием сердца и предвкушением стоял перед Эйфелевой башней, делал снимки для родителей и отправлял им. Рука сама тянулась к еще одному номеру, и он машинально загрузил фото, чуть было не отправив. Но вовремя опомнился, все удалив. Чон Чонгук — любовь, наверное, самая настоящая, раз единственная. Но от этого и такая болючая.              

*flashback*

             Юнги спешит в художественный класс с удвоенным энтузиазмом. Новенький парень Чон, которого прикрепили к нему, оказался смышленый и показался вполне доброжелательным.              Ага, как бы не так!              Несколько дней Юнги просто вводил его в курс дела, показывал уже пройденный материал, помогал с заданиями, которые нужно было сделать. На все это он получал максимум односложный ответ: «Я понял».              Спустя неделю всю группу разделяют на пары и дают задание нарисовать одну картину, но часть полотна рисует один, а второй дополняет ее своими деталями, углубляя смысл и пытаясь гармонизировать композицию. Чонгук вообще не принимал участия в совместной работе. Юнги нарисовал свою половину задания и потребовал от Чона выполнить свою. По итогу с утра на мольберте стояла посредственная картина, где как в комедии с Мистером Бином на потрясающей красоты работе красовалось нарисованное первоклашкой лицо. Пейзаж, который Мин рисовал неделю, был мало того что закончен вообще не вписывающимся домиком на берегу реки, так еще и выполнен настолько топорно и примитивно, что когда его увидел преподаватель, то сначала широко распахнул глаза, затем закашлялся, а под конец и вовсе подавился.              Юнги же готов был провалиться сквозь землю.              Слезы наворачивались на глаза, когда учитель, немного прокашлявшись, все же сказал, что работа… кхм… интересная, но лишена главного — души. Она технична, как шлакоблок в основании фундамента. Юнги в этот момент готов был вцепиться в глотку Чону, который, просто пожав плечами, сел играть в телефоне.              — Зачем ты это сделал? — Мин едва сдерживает себя, чтобы не закричать, когда они выходят после урока, а Минсо, вечный противник, победно машет ему похвальным листом за лучшую работу.              — Я выполнил свою часть. Выполнил хорошо, — пожал плечами Чонгук, даже не глядя на партнера. — Если что-то не устраивает, то это не мои проблемы.              Позанимавшись еще какое-то время, но уже самостоятельно, так как Юнги наотрез отказался ему помогать, парень выходит после одного из занятий и больше в художке не появляется.              Сегодня Юнги снова украдкой выбирается из дома. Он всегда это делает, после того, как старший брат и отец ссорятся. Точно знает, что Судже будет за городом и следует по давно изученному маршруту туда, где рев моторов и адреналин правят балом.              Он боится за брата, который увлекся уличными гонками пару лет назад и все чаще из-за этого получает нагоняй. Юнги каждый раз пробирается через пустырь, смотрит с замиранием сердца, как его единственный по настоящему близкий человек рискует собой, захлебываясь эйфорией от скорости, словно наркоман, получающий дозу.              Когда Судже удачно финиширует, пусть и пятым, Юнги облегченно выдыхает и уходит под сень раскидистого дуба, достает блокнот и рисует. Машины, гонщиков, форму, которая точно спасет в следующий раз очередного зарвавшегося и возомнившего, что скорость можно обуздать.              Так продолжается до тех пор, пока перед ним, задев носки кед своими ногами, не вырастает Чон Чонгук. И пусть извинят его праведники на небесах, которым заставляет его молится мать в воскресенье в церкви, Юнги чертовски зол. Он все еще не простил. Поэтому не находит ничего лучше, чем забрать вещи и уйти. Иначе не сдержится.              

*end flashback*

             — Господин Мин, мы на месте, — щебечет Джулия, а Юнги выныривает из воспоминаний. Интересно, как он там? И да, можно зайти в старый аккаунт мессенджера, проверить почту, которую он сменил на новую сразу же по прилету в Париж тогда. Только останавливает что-то. Точнее, знание, что он не нужен в идеально спланированной жизни того, кто видит ее без «пацана из художки». Но номер он по-прежнему не меняет.              

***

      Чонгук любит свою работу. Когда отец полностью передал ему управление строительной корпорацией «Роял сити билд» Чонгук практически сразу уволил большинство управляющих и начальников отделов, а затем заново собрал команду. Кого-то повысил, а на некоторые участки взял новых людей.              Отец долго скандалил и критиковал сына за радикализм, но Чонгук только отмахнулся тогда и все сделал по-своему. Уж если он пожертвовал своей жизнью ради этого бизнеса, то и решать отныне ему.              Теперь у него отличная команда специалистов и работа отлажена до самых мельчайших деталей. Он вполне мог бы появляться в офисе два раза в неделю, вот только продолжает приезжать раньше всех и уезжать, когда охрана начинает делать обход, гремя ключами. Тогда он отправляется в другое место, давит педаль газа в пол и бежит от мыслей прочь по трассе на скорости двести километров в час. Жаль, что от себя все равно не убежишь.              — Господин Чон, я заказала билет на самолет и забронировала для вас гостиницу, — секретарь Чонгука ставит перед ним чашку кофе и кладет рядом папку с документами, которые боссу нужно просмотреть.              — Спасибо, Харин, — он отпивает из чашки и берется за просмотр принесенных бумаг. — Можешь идти.              Она кланяется и выходит, тихонько прикрыв за собой дверь, а Чонгук погружается в чтение.              Часы показывают почти полночь, когда он заканчивает и откидывается в кресле, устало потирает глаза, развернувшись к панорамному окну. Перед ним сияющий яркими огнями Сеул как на ладони. На фоне черного беззвездного неба небоскребы кажутся космическими кораблями, разрезающими вакуум и стремящимися туда в глубины к новым галактикам. Так говорил Юнги когда-то, сидя на краю крыши и выводя линии на бумаге.              

*flashback*

             Они сталкивались на пустыре каждый раз, когда проходил очередной заезд. Сначала Юнги все так же, как и впервые, просто уходил, забрав свои вещи и так и не досмотрев гонку до конца. Но в один из дней Чонгук, не обнаружив его под деревом, подходит к шумной толпе зрителей, стоящей у самой дороги. Почему и когда он стал упорно ждать его здесь? Ответа на этот вопрос парень и сам не знает.              Он пробирается ближе, не обращая внимания на недовольство, которое бросают ему в спину те, кого он подвинул или толкнул плечом, и оказывается в первом ряду. Мимо проносятся автомобили, заходящие на второй круг, и толпа взрывается ликованием, ведь Минвон, лучший гонщик на этой трассе, снова оказывается впереди своего главного соперника Джихана на целый корпус и только увеличивает это расстояние.              — Джихан его не догонит, — слышит он справа от себя и, повернувшись в сторону, замечает Юнги рядом с каким-то парнем примерно их возраста.              — Почему ты так думаешь, Чимин? — Мин смотрит на собеседника, но краем глаза замечает его и умолкает. — Ладно, поздно уже, мне пора, иначе отец заметит, что меня нет дома, и точно посадит под домашний арест, — он срывается в толпу, даже не дослушав, что ему в спину говорит Чимин.        Чонгук ругается про себя и следует за ним, а догнав парня, хватает за руку, разворачивая лицом к себе. Юнги пугается и отшатывается от него.              — Почему ты бегаешь постоянно? Так ни разу гонку и не досмотрел, — задает давно интересующий его вопрос он.              — Я… Мне пора домой, — отвечает Юнги совсем тихо и снова разворачивается, чтобы уйти. Чонгук не препятствует, пытаясь остановить, глядя в щуплую спину.              — Тогда давай досмотрим сегодня вместе, — выкрикивает он, так как толпа за спиной снова взрывается гулом.              Ответа не следует.              Чонгук идет следом спустя пять минут борьбы с самим собой, но резонно решил, что больше не будет пытаться заговорить. Так, проведет, чтобы этот щуплый пацан ни во что не вляпался, и все. Дождавшись, когда тот окажется внутри дома, Чон разворачивается и идет к себе.              Почему его так волнует Юнги и то, что тот сбегает из-за него, он представления не имеет, но хочет разобраться.              В окнах отцовского кабинета горит свет, и Чонгук старается прокрасться к себе через заднюю дверь, ведущую в кухню. Он понимает, что план проваливается с треском, когда яркий свет заливает комнату, а в проходе он видит отца.              — Где тебя носит в час ночи? — Чон Сонхен складывает руки на груди и зло смотрит на сына. — У тебя тест сегодня, а ты вместо того, чтобы готовиться, шастаешь по подворотням!              — Я прогуляться выходил, — Чонгук пытается прошмыгнуть мимо, но его дергают за плечо, сжимая до боли. — Я готов, честно, отец, — он едва сдерживает слезы, потому что на руке кожа под пальцами отца вот-вот лопнет.              — Лучше бы это было так, — шипит Сонхен, отпуская. — Марш в свою комнату.              Чонгука дважды просить не нужно. Он вмиг взлетает по лестнице, ведущей на второй этаж, и, оказавшись в своей спальне, шумно выдыхает. Отца лучше не злить, и ему однозначно еще припомнят эту ночную вылазку. Но он просто ничего не может с собой поделать. Приходя на трассу, он забывает о том, что что-то должен. Там нет отцовского контроля с его постоянным: «Ты будущий наследник, ты должен быть лучшим во всем!», « Не занимайся глупостями, учись усерднее!», « Ты опять бегал в мастерскую к дяде? Хочешь закончить как он?»              Чонгук и правда часто ходит в большую автомастерскую к брату отца Соджуну, и тот рассказывает ему про автомобили, учит разбираться в моторах и никогда не требует от него чего-то. Наоборот, всегда настаивает на том, что соответствовать нужно только своим ожиданиям. Отец считает того неудачником и до сих пор не простил, что Соджун не захотел продолжить семейный бизнес, а занялся тем, что нравилось.              Именно из-за дяди парень увлекся гонками и теперь стал регулярно сбегать из дома, с наслаждением наблюдая за заездами рейсеров.              Интересно, а почему туда ходит Юнги? Он тоже любит машины? Чонгук никогда бы не подумал, что это так. Он же творческий на всю голову. Только и говорит об искусстве, художниках, о том, что как там его Моне это не одно и тоже с Мане.              Засыпая, он думает, что нужно обязательно спросить об этом у самого Мина.              

*end flashback*

             Как же меняют нашу жизнь принятые в одно мгновение решения. Мог ли Чонгук тогда подумать, к чему приведут его желания, во что бы то ни стало, поговорить с Мином. Не подозревал, что много лет спустя будет почти каждую ночь заглушать отчаянно воющее сердце дозой адреналина.              Чонгук скучает, хотя не должен.              Потому что сам себе сказал: скучать не буду!              Взрослые мужчины не скучают по другим взрослым мужчинам. Даже если эти два гипотетических мужчины когда-то были двумя мальчишками, которые вылезали из дома через окно, чтобы посмотреть на гонки за городом, и клялись друг другу, что сами никогда не будут там, за рулем, потому что адреналин не может быть смыслом жизни навеки.              Вот только теперь адреналин для Чонгука — это все. Когда он несется по трассе и кровь ревет в венах, и кажется, что он стоит на месте, а это мир летит вместо него, превращаясь в полосы краски, тоска исчезает.              Тоска, которую он пообещал себе не чувствовать.              Это свобода и единственное, что осталось в его жизни общего с Мин Юнги.              

***

      Юнги просыпается рано, легко завтракает в номере и спускается в лобби отеля. Сегодня у него работа в мастерской Рика. Нужно перепроверить отобранные для показа платья и еще раз убедиться, что все пройдет идеально. Из Нью-Йорка он привез несколько экземпляров, которые шились по его личным эскизам. Оуэнс еще не видел готовые образцы, но первоначальная идея ему очень понравилась, а Мин сам тщательно проследил за исполнением.              Он познакомился с модельером здесь же в Париже. После окончания факультета дизайна школы Марагони он прошел отбор и стал стажером в мастерской Фенди. Тогда он впервые принял участие в подготовке к неделе моды, где был и Рик Оуэнс со своей женой и партнером Мишель Лами.              Спустя некоторое время из мальчика на побегушках он перешел в разряд конструкторов и затем, благодаря упорному и кропотливому труду, добился того, что сейчас руководит Нью-Йоркским отделением известного бренда.       Когда-то он и мечтать об этом не смел, а сейчас стоит посреди огромного холла лучшей гостиницы Парижа.              — Господин Мин, — администратор окликает его, заставляя обернуться. — Прошу прощения, но Вам необходимо подписать кое-какие документы. Я могу попросить Вас пройти со мной?              — Попросить можете, — машинально выдает не сильно вежливое Юнги, но, тут же опомнившись, исправляется. — Да, конечно! Сейчас иду.              У стойки регистрации он заполняет несколько листов, ставит подписи и поворачивается, чтобы уйти, но замирает, так и не сделав шаг.                     

*flashback*

             Юнги не знает, почему бежит от Чона, почему так реагирует на него. Они вроде как нормально общались в художке, и он думал даже подружиться с ним. Но потом был заваленный проект и Юнги злился из-за этого. Для него рисование было страстью, увлечением, тем, чем он дышал, а для Чонгука — очередной забавой. Он снова и снова прокручивал у себя в голове то, как наплевательски отнесся тогда парень к их совместной работе, и у него все больше росло желание высказать все, что он думал по этому поводу при следующей встрече.              Когда они впервые пересеклись здесь, Юнги рисовал под деревом эскиз формы для гонщиков. Не то чтобы он сильно увлекался машинами, но страсть брата постепенно и его завораживала. Это чувство растущего напряжения и адреналина, когда рев моторов и гул толпы разрывают уши, а сердце, пропуская удар, вновь начинает биться в груди.              Увидев перед собой Чонгука, он растерялся, и все, что за это время планировал сказать, вылетело из головы, поэтому не нашел лучшего выхода чем сбежать и никогда больше не приходить сюда.              Но потом был второй раз и третий, и все последующие. Он наблюдал некоторое время за гонками, потом появлялся Чон и провоцировал на новый побег.              Сегодня они впервые перебросились парой фраз, и почему-то ничего высказывать уже нет желания.              Он так глубоко погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как оказался возле своего дома. И того, что всю дорогу на некотором расстоянии за ним шел еще кто-то, тоже.              Юнги плетется, низко опустив голову и спрятав заспанное лицо в капюшоне худи. Ему жутко хочется спать после ночной вылазки, но сегодня пятница и занятия в художке никто не отменял. Их он точно не пропустит.              У входа в здание на ступеньках он нос к носу сталкивается с Чонгуком. Тот сидит на перилах, болтая в воздухе ногами и едва завидев парня, спрыгивает, приближаясь. Юнги замирает на секунду, но уже через мгновение пытается обойти преграждающего ему путь Чона.              — Привет, — Чонгук делает шаг в ту же сторону, не давая пройти в здание. — Можем с тобой поговорить?              — О чем? — он приветствие игнорирует и хмурится. — Я опаздываю на занятия, дай пройти.              — Хорошо, пусть не сейчас. Давай после урока, — не сдается Чон, несмотря на достаточно грубый ответ. — Просто поговорим и все, обещаю, что потом отстану.              Юнги ничего не говорит, молча проходя мимо и дергая на себя стеклянную дверь. Он чувствует спиной, как его провожают взглядом, но не оборачивается. Что Чонгуку от него надо? Чего приперся?              Два часа занятий пролетают незаметно. Юнги настолько погружается в мысли, что не может ни на чем сосредоточиться, раз за разом делая ошибки и получая замечания от преподавателя. Когда их отпускают, парень сгребает свои эскизы в папку и быстро покидает здание.              Чонгук так и сидит на лестнице. Завидев его, он вскакивает и с легкой улыбкой ждет, пока тот спустится на один с ним уровень. Юнги закатывает глаза и шумно выдыхает.              — Ты не отцепишься? Так ведь? — констатирует он, останавливается рядом с Чонгуком и недовольно подмечает, что тот ростом выше него, пусть и на пол головы, раньше это почему-то было незаметно.              — Отцеплюсь. Если поговорим сейчас, — заверяет парень, перекатываясь с носка на пятку и засунув руки в карманы джинсов. — Точно-точно! Обещаю!              Ну что ж. Это первое данное слово, которое Чонгук нарушил.              

*end flashback*

             — Здравствуй, Юнги? — перед ним глаза, которые чернее беззвездного Сеульского неба, и Юнги забывает, как дышать.              Так не бывает! Нет! Нет! Нет!              Мин Юнги стоит посреди долбаного холла гостиницы в самом центре Парижа лицом к лицу с Чон Чонгуком, которого не видел десять лет.              Сердце пропускает удар, в ушах шумит и кажется, что как в дурацких фильмах все вокруг приходит в движение, мир крутится с такой скоростью, что смазывается в пеструю, как после толстой кисти художника по еще не высохшей радуге на холсте, линию, а в виски долбят долотом.              Он открывает рот, набирая воздуха в легкие, смотрит неотрывно в чужое-родное лицо и выдыхает, кажется, вместе с готовым разорваться сердцем:              — Привет, Гук!              

***

             Чонгук приехал в Париж на встречу с партнером и из аэропорта сразу же отправился в гостиницу. Долгий перелет вымотал его, но к полудню ему уже нужно быть в офисе для подписания бумаг. Именно поэтому в планах на первом месте стоял душ и завтрак. А там можно еще раз пробежаться по контракту.              Но все они летят к чертовой бабушке, когда на ресепшн он сталкивается с тем, кто все эти годы был так далеко, но одновременно и близко. Ведь что может быть ближе собственного сердца? Даже если оно живет за океаном.              Юнги до невозможного красивый, с волосами до плеч, вьющимися на концах мягкими локонами, в белой футболке и черном костюме свободного кроя, который еще больше подчеркивает белизну кожи, мягкие черты лица, аккуратный носик, и по кукольному розовые губы. Он помнит их вкус, как они быстро распухают от жадных поцелуев, становясь еще ярче. И как эти губы шепчут в самое ухо слова любви. Только перед ним теперь не восемнадцатилетний парень с юношеской угловатой фигурой, а мужчина и от него все это слышать хочется еще больше.              Чонгук видит, как на его приветствие, да и на него в целом реагирует Юнги. За секунду в глазах меняется сотня эмоций, он словно проходит все стадии от отрицания до принятия, осознавая, кто перед ним. Чон все это время внутренне умирает. Он ожидает всего, от игнора до язвительного «предатель». Может, он заслужил даже кулаком в лицо, вернее не так, точно заслужил. Но он отдал бы сейчас все, лишь бы не увидеть равнодушие и презрение в чужих глазах, еще немного поддержать свою веру в то, что Юнги все так же его любит.              — Привет, Гук!              Улыбка. Легкая, едва заметная, а у Чонгука внутри от нее все переворачивается. Имя, произнесенное хрипловатым голосом, оглушает, становясь единственным источником звука для него в шумном холле. Глаза, в которых раньше при взгляде на него зажигались тысячи огней, сейчас не горят, теперь в них едва тускнеющие угли. Ему бы самому себе навалять за то, что погасил их собственноручно.              — Извини, мне пора, — тихо выговаривает Мин и обходит Чонгука. — Был рад встрече.              Как у него сил сейчас хватает держать ровно спину, а голову прямо — Юнги не понимает. Ему кажется, что на дорогом ковре за ним остается горстями пепел, потому что он сгорает сейчас в очередной раз. Как сотни до этого в собственной комнате родительского дома в Сеуле, пустой квартире в холодной постели на Манхэттене, как месяцами по приезде в Париж, когда ему казалось, что он видит Чонгука в каждом втором. Юнги до сих пор помнит торопливые прикосновения и жаркие поцелуи, помнит каждую родинку на любимом лице, ведь он все их изучил губами. Даже откуда небольшой шрамик на щеке тоже помнит, собственноручно обрабатывая тогда рану.              Глупость, что любовь проходит и забывается. Вдали от любимого, в разлуке это похоже на то, как иллюзорно затухают торфяные пожары: снаружи не видно, но внутри тлеет огонь. Вот только достаточно небольшой щели, и пламя вновь вырвется наружу, сметая все на своем пути.              Сейчас он пока горит только внутри. И Чонгуку знать об этом не обязательно, ведь один раз он уже выбрал не его, так почему глупое сердце продолжает скулить, что Юнги ничего не понимает, что все, что было между ними, по настоящему, искренне. Иначе как можно так убедительно врать? Даже гениальные актеры так не могут.              Вот бы сейчас сесть за руль и, выжав педаль газа до упора, пронестись по трассе. Только Юнги ни за что этого не сделает. Он не Чон, обещания держит. Вместо скорости окунется сейчас с головой в работу, как делал это всегда.              Он чувствует спиной чужой прожигающий взгляд, но, стойко выдержав его, скрывается за дверями отеля, где его уже ждет автомобиль.              Чонгук так и стоит, глядя ему вслед. Если раньше для него было оправданием расстояние, километры земли и воды между ними, отсутствие связи и то, что он сам выбрал за них двоих, то теперь их больше нет. Хотя возможно несколько дверей между их комнатами становятся несоизмеримо большей преградой, чем все, что были до этой встречи.              Он думает лишь несколько минут, а затем забирает свой ключ и следует за портье. Оказавшись в номере, он дает парнишке чаевые и, секунду подумав, решается.              — Если узнаете, где номер Мин Юнги, дам вдвое больше, — одной рукой набирая сообщение секретарше, что задержится в Париже на неопределенный срок, а во второй помахивает купюрой в сто евро перед ним. — Запомнил?              — Да, месье, Мин Юнги, какой номер, — кивает тот и уже продумывает, как выудить эту информацию у горничной Кети и не попасться.              Чонгук рискнет. В его двойственной жизни однозначно есть то, что не дает ни успех в бизнесе, ни экстрим. В ней нет взбалмошного, упрямого, но такого нежного и любящего Юнги.              О том, что у Мина может быть на этот счет свое мнение, Чонгук почему-то снова забывает.              

***

      Юнги, оказавшись внутри салона, пахнущего кожей и цитрусами, прикрывает глаза и, наконец, дышит свободно, расслабляясь. Как? Почему? Каким таким образом они оказались здесь в одном отеле, в этом городе, в одно и тоже время? Единственное, что он четко осознает, это то, насколько по-прежнему слаб перед Чонгуком, и то, что, скорее всего, снова будет так же больно. Прошлый раз его сердце разорвали и оставили истекать собственной кровью наедине с самим собой, заставили бежать от этого в чужой город, страну, на другой континент, в конце концов.              Как он справится теперь?              С божьей помощью и через еб твою мать! Мин Юнги, хватит строить иллюзии об этом человеке. Он предал! У тебя нет гордости?              Есть! Иначе он бы не выжил. Отбиваться от сальных взглядов и мерзких предложений в его сфере стало обычным делом. Поэтому маска отстранения и холода всегда надевается раньше утреннего костюма. Юнги уже столько раз предлагали разделить с ним постель, стать содержанцем, тропический остров за отсос, что их числу он просто потерял счет. Чего греха таить, он и от Рика поначалу ждал подобного. Однако тот удивил. Сначала просто вежливо общался, затем попросил показать работы, а когда время стажировки закончилось, прислал адрес для встречи. Юнги жутко нервничал, но оказалось, что встреча не с Оуэнсом, а с его женой. По окончании вечера Юнги заимел заказ на вечернее платье для нее на будущий благотворительный ужин и попал в святая святых модельера. Платье произвело фурор, а Юнги обосновался в мастерской Рика. Вот уже три года он курирует работу в филиале Нью-Йорка и даже выпускает собственные модели под брендом Оуэнса.              Автомобиль попадает в пробку, и время, кажется, тянется бесконечно. Он смотрит на пейзаж за окном, где на огромном билборде одна реклама сменяет другую.              «Не торопитесь! Соблюдайте скоростной режим, ведь Вас ждут дома!»              Да. Ждут. Только не все дожидаются.              А Париж, кажется, играет в судьбу, иначе как объяснить, что двое в этом городе думают об одном и том же?              

*flasback*

             Чонгук упирается бедрами о парапет на крыше пятиэтажки, щелкая металлической крышкой зажигалки. Ему шестнадцать и нет, он не курит. Эту зажигалку парню подарил Минвон, который все еще лучший стритрейсер Сеула, когда они встретились в мастерской дяди. Рассвет загорается над городом, но Чон не обращает на красоту неба никакого внимания. События прошедшей ночи снова и снова, как кадры кинофильма всплывают в мозгу.              Крики толпы. Запах жженой резины, всполохи огней костров в больших металлических бочках, рев моторов готовых сорваться в очередной заезд автомобилей. А дальше все превратилось в кошмар.              Сирены полиции и погоня. Толпа кинулась в рассыпную, но кого-то все же поймали. Чонгук в суматохе успевает забраться на ветку дерева и притаиться в густой кроне, пока вокруг мечутся люди. Он сидит там примерно час или полтора, радуясь, что Юнги сегодня не было, иначе их точно бы загребли. Мин не мастер сбегать, а Чон его одного не бросил бы. Так бы вдвоем и забрали.              Когда все стихает, он выбирается из своего укрытия и направляется в сторону города. До дома остается всего квартал, но он туда не доходит, потому что на телефон, в чат, где обычно пишут о гонках, приходит сообщение, пересланное с официального сайта полиции: «Кван Джихан, известный стритрейсер из Сеула, номер два среди нелегальных гонщиков, погиб при попытке скрыться от преследования полицией во время ночной облавы. Он потерял управление, и автомобиль вылетел с дороги».              Чонгук замирает на мгновение и не может поверить, что все правда. Как такое возможно?              Металлическая дверь распахивается, впуская на крышу Юнги. Он растрепанный, словно воробей, явно даже не глядел в зеркало перед тем как выскользнуть из дома, дышит прерывисто из-за быстрого бега и пробует привести колотящееся сердце в норму, положив на него ладонь.              — С тобой все в порядке, — облегченно выговаривает парень, приближаясь к краю крыши. — Я испугался, когда увидел новости. Там много задержанных было?              — Человек двадцать арестовали. Джихан погиб, — продолжая щелкать крышкой, говорит Чонгук. — Хорошо, что ты дома был.              — Да гости долго сидели, и я выбраться не мог, — становится рядом с ним Юнги и трет переносицу. — Я так волновался за тебя!              — Я в порядке, отсиделся, пока они не уехали, а когда уже подходил к дому, то пришло сообщение в чат. Не нашел ничего лучше, чем прийти сюда, — Чонгук на него не смотрит, знает, что увидит в чужих ореховых зрачках смесь давней боли и застывшие слезы.              Юнги поворачивается к нему, делая шаг, и обнимает. Чонгук секунду тормозит, но потом несмело соединяет руки на спине парня, уткнувшегося носом в изгиб его шеи. Он чувствует, как пару раз вздрагивает Мин, давя тихий всхлип, но не говорит ничего — все и так понятно без слов. Рана на сердце его друга (друга ли?) еще свежа, иначе он не потребовал бы от него год назад клятву, что Чон никогда не сядет за руль гоночного автомобиля. Не поставит свою жизнь на кон в угоду пьянящему кровь адреналину и минутной эйфории. Потому что Мин Юнги терять близких больше не намерен, одного раза достаточно.              — Ну, ты чего? — поглаживает он ладонью по хрупкой спине, а сам думает, что они, наверное, впервые стоят вот так близко, чтобы только слои одежды между ними и крупица воздуха. И это чертовски приятно, пусть и повод страшный. — Я там был просто зрителем. Обещал же, что на трассу не полезу.              — То есть ты хочешь сказать, что не учишься ездить, только пока на стадионе, — отстраняется Юнги, шмыгая носом. — Ты думал, я не узнаю? — видит промелькнувшее в глазах удивление.              — Я не скрывал, просто не афишировал. Знаешь же, что отец не одобрил бы, если бы узнал, что дядя учит меня, — снова тянет его на себя Чонгук и обнимает за плечи. — Я очень аккуратен, честно, — он зарывается носом в волосы, пахнущие мятой и кокосом, и наслаждается этой близостью сейчас.              — Больше не скрывай от меня такое, — бурчит Юнги, удобнее укладывая голову на его плече. — Иначе я тебя стукну своим мольбертом по башке, — грозит он пальцем перед носом Чона.              Они стоят в тишине некоторое время, наблюдая, как солнце лениво выкатывает диск на небосвод и город просыпается окончательно, снова заполняя улицы суетой.              — Ладно, нам пора домой, — наконец разрывает их объятия Юнги, трет чешущийся нос и смешно его морщит. Чонгук уже привык к этому, но каждый раз умиляется. — Мне к десяти на занятия. Сегодня же отбор на региональный конкурс, и я ужасно волнуюсь, вдруг не пройду.              — Ну что ты такое говоришь, мой Ультрамарин! Конечно, ты попадешь в десятку! — треплет его по взъерошенной макушке Чон. — Ты звезда, а они не смогут игнорировать твой талант.              — Отец говорит, что я смогу учиться в Италии или Париже, если пройду. Чонгук, я очень боюсь, — честно признается парень, но умалчивает некоторые детали, вызывающие страх. — Думаешь, стоит попробовать?              Юнги заглядывает в чужие глаза, ищет там поддержку и ответы, а у Чона в груди щемит и тоска накрывает с головой. Он рад за Юнги, тот безумно талантливый, но его отъезд лишит Чонгука того единственного тепла, которое дает сил не сорваться во все тяжкие. Да, он прилежный ученик, побеждает на всех олимпиадах, гордость отца, только от всего того ликования и побед нет толку. Именно для Юнги он стал таким, не для семьи. Отец поставил ему условия, при которых он сможет общаться с парнем. Если нарушит, то он сделает так, что они больше не увидятся. Обо всем этом, Чонгук, конечно же, помалкивает, потому что Юнги эмоциональный и при встрече с его семьей может не сдержаться и ляпнет что-то о том, что детям нужна свобода, а они его и так не жалуют, называя не иначе как «паршивец из художки».              Но вот речь заходит о возможном отъезде, и сердце замирает в ожидании расставания. Как сказать, что без него Сеул потеряет цвета? Как объяснить, что его ласковое «мой Ультрамарин» это не просто красивое прозвище, а то, что он такой же уникальный, как и этот цвет?              — Конечно, стоит! Это же будет великолепно! — старается звучать убедительно, не выдать того, что на самом деле день в разлуке — и внутри Чона пустыня размером с Сахару. — Такой шанс редкость.              — Да, ты прав. Великолепно, — нотки грусти проскальзывают в голосе парня, но он изо всех сил старается их скрыть. — Мечта каждого художника.              Они спускаются с крыши, когда солнце уже достаточно высоко и молча добредают до дома Юнги. На прощание Чонгук гладит плечо парня, обещая написать позже, а сам направляется в сторону своей улицы.              Через два дня оба стоят у дверей похоронного зала, отдавая дань уважения одному из лучших гонщиков. На Юнги костюм, который он надевал год назад на похороны брата. В отличие от Дживона, тогда хотя бы было что положить в гроб. Чонгук же просто надел первые попавшиеся под руку джинсы и футболку.              Они не говорят, просто стоят, касаясь друг друга плечами, когда процессия выходит из зала. Чонгук точно знает, о чем думает сейчас Юнги, он вспоминает ту злополучную ночь, когда в их дом пришла полиция, как плакала в истерике мать, а отец сначала ругался, крича, что его уже мертвый сын — полный придурок и он его предупреждал, а затем до утра пил в кабинете, глотая тихие слезы.              В ту ночь парень впервые прибежал к их дому, и Чонгук, несмотря на протесты своего отца под понимающий взгляд матери взял его за руку и увел в свою комнату. Он долго обнимал вздрагивающее тело на полу возле кровати, а затем, когда Юнги успокоился и уснул, положив голову на чужие колени, перебирал темные пряди, шепча, что все будет хорошо. Наутро Мин потребовал с него обещание, что никто из них в гонки не полезет. Смотреть это одно, а рисковать жизнями совершенно другое.              Юнги тянет душащий его сейчас галстук и расстегивает верхние пуговицы на белоснежной рубашке. Он сглатывает ком в горле, а Чонгук пристально смотрит за всеми его движениями. Как так произошло, что он стал зависать, когда видит друга? Эта неясная пока тяга видеть его рядом, касаться бледной холодной кожи рук, желание слушать тихий голос и часами сидеть на траве под их дубом, наблюдая, как Юнги выводит четкие линии и штрихи на бумаге. В какой момент он перестал представлять себя отдельно от Мина?              — Пойдем, — хриплый голос выводит его из задумчивости, и Чонгук только сейчас замечает, что смотрел только на шею парня и едва видные ключицы в расстегнутом вороте рубашки. — Здесь больше нечего делать.              Юнги возвращается домой и, едва войдя в гостиную, сталкивается с отцом. Тот читает новости, отпивая из чашки чай, но тут же откладывает газету, едва заприметив сына в дверях.              — Где ты был? — голос не строгий, но в нем звучит некоторое напряжение. — Почему ты в этом костюме?              — Я был на похоронах. Кван Дживон разбился, и сегодня его хоронили, — Юнги опускает глаза и делает шаг в сторону лестницы на второй этаж, но его останавливает голос отца.              — Не говори мне только, что ты сам влез в эти гонки? — тон повышается, а мужчина поднимается из-за стола и в два шага оказывается рядом. — Мало того, что ты сбегаешь по ночам, — руки ложатся на плечи парня, — так еще и жизнью рискуешь?              — Нет! Мы просто смотрим! — поднимает голову Юнги, глядя прямо. — Я не полезу в это! Чонгук тоже мне пообещал!              — Этот Чон хоть и из приличной семьи, но он не тот, с кем тебе следовало бы общаться, — хмурится отец и отступает на шаг, скрещивая руки на груди. — Вы совершенно разные. Я все больше задумываюсь о том, что ваше общение не приведет ни к чему хорошему. У тебя будущее в Европе, такой шанс выпадает одному на миллион! Стипендия на обучение в любой школе исскуств на выбор! Подумай лучше об этом!              — Не говори так. Ты его совсем не знаешь! — Юнги пытается не повышать голос, но ему обидно, что родитель, всегда поддерживающий его во всем, сейчас говорит такие обидные слова о Чонгуке.              Юнги разворачивается резко и, перепрыгивая через две ступени, оказывается в своей комнате. Слова отца расстраивают его. Чон хороший, надежный, с ним можно поговорить обо всем. Он… красивый? В какой из моментов их общения Юнги стал так думать? Он сам не может ответить на свой вопрос. Может тогда, на полу в его спальне, когда крепкие объятия дарили успокоение? А может позже, на берегу озера, когда Чонгук ковыряя веточкой, вырисовывал силуэт гор и моря на песке, а Юнги смотрел только на подрагивающие ресницы парня, рассказывающего в очередной раз о том, как отец его муштрует, даже не смотря на то, что Чон и так лучший в своем классе.              У Юнги тепло разливается в душе от одной мысли, что они встретятся после уроков и пойдут гулять в парк и пить сладкие молочные коктейли в тишине парковых аллей, разговаривая о всякой всячине, что тот снова назовет его не по имени, а ласковым прозвищем.              Чонгук однозначно занял его мысли и страницы нового скетчбука, который он прячет в верхнем ящике своего стола.              

*end flashback*

             — Месье Мин, мы на месте, — вырывает его из воспоминаний водитель, и Юнги, поблагодарив, покидает салон.              Его ждет работа. А Чон Чонгук пока отходит на второй план.              А в отеле задремавший ненадолго мужчина во сне едва слышно произносит любимое имя.       

***

      Чонгук возвращается в свой номер только к десяти вечера. Встреча с партнером переросла в ужин, и он, довольный подписанным контрактом, выпив несколько бокалов виски и поужинав в Максим, теперь скидывает пиджак и, расстегнув пряжку любимых Патек Филипп, стягивает их с запястья и собирается отправиться в душ. Взгляд падает на конверт, лежащий на тумбочке. Чонгук берет его, вертя в руках, но на толстой белоснежной бумаге только золотой логотип отеля. Он вскрывает послание, поддев за уголок пальцем и не заботясь об аккуратности. Карточка из точно такого же материала, что и конверт, содержит только три цифры — 109. Он улыбается так ярко, словно они снова там, на пустыре под дубом впервые дарят друг другу несмелые поцелуи.              «— Какое твое любимое число?              — 109, — улыбается Мин самой яркой из всех улыбок.              — Почему? Номер службы спасения?              — Это твой день рождения».              Чонгук забывает о душе, он хватает телефон и выходит прочь из номера, спускаясь на этаж вниз. Ищет в коридоре нужные цифры и пару раз стучит костяшками по дереву. Тишина.              Спустя три попытки и десять минут ожидания все так же.              Номер пуст.              Юнги заканчивает работу около полуночи. Организм вымотан, а завтра еще нужно ехать на локацию для съемки и осмотреться. Он голоден, но поздно и уже не хочется тратить драгоценное время на заказ еды из ресторана, и так едва в состоянии доползти до номера, не говоря уже обо всем остальном.              Он сбрасывает костюм на кресло, не заботясь о том, чтобы убрать его в шкаф, и обнаженным идет в душ, вставая под обжигающе горячую воду. Теперь, когда его мозг не занят рабочими вопросами, Юнги думает. Думает о мужчине, который находится с ним под одной крышей. Он давно не винит его за то, что было, вот только где-то в районе груди колет, а если это не приступы инсульта, то тогда причина одна. Но как можно забыть десять лет молчания? Как можно простить то прощальное «Не ты мне нужен»? Мужчины не плачут только тогда, когда не испытывали настоящую боль. И глупцы все те, кто утверждают, что слезы признак слабости, ведь для того, чтобы плакать, признать, что тебе больно, тоже нужна небывалая храбрость. Сейчас Юнги храбрый, будучи только наедине с собой, поэтому в сток вместе с водой скатываются слезы, так удачно скрываемые потоками пены.              Он выходит из душа и идет в спальню, выбирает простую белую футболку и широкие пижамные штаны черного цвета, сушит волосы полотенцем и, проверив мобильный, собирается отложить его на тумбочку у кровати, но замирает. На ней прямо у настольной лампы лежит книга. «Три мушкетера» Александра Дюма на французском.               « — А что ты еще любишь кроме рисования?              — Читать. Книги дают нам возможность увидеть миры, которые никто не видит.              — Как? Разве мы не просто читаем буквы, когда-то кем-то сложенные в красивый порядок?              — Нет. Каждая книга открывает нам неведомый мир. Автор дает идею, а читатель превращает ее либо в искусство, либо в мусор. Слова сила только тогда, когда мы в это верим и рисуем их в своем воображении. Тогда они становятся рисунками на твоем сердце.              — И кто из писателей твой любимый?              — Александр Дюма».               Юнги скидывает с себя полотенце и, как есть обнаженным, ложится на идеально разглаженные простыни, кутаясь в покрывало, хотя в комнате тепло, но его бьет озноб. Он дрожит, ворочается в попытках найти удобную позу и согреться, но так и не засыпает до самого утра.              Чонгук до рассвета все же курит в открытое окно, глотая едкий дым вперемешку с прохладным ночным воздухом, в первый раз за последние несколько лет изменяя данному обещанию не травить себя.              

***

             Утро встречает Чона головной болью. Он не так много выпил вчера, но в смеси с табаком алкоголь усилил действие, и в голове словно поселился попрыгунчик, который взял за цель извести хозяина этой самой головы.              Он кое-как поднимается на ноги и идет в ванную умываться. На часах пять утра и скорее всего Юнги тоже уже не спит. Чонгук звонит на ресепшн и уточняет, спускался ли тот, но услышав, что еще нет, наспех принимает душ и одевается. К семи он уже сидит с кофе в лобби отеля, откуда открывается вид на выход. Увидев промелькнувшую знакомую фигуру, мужчина поднимается и идет ловить такси.              Юнги выезжает на стадион, где должны пройти съемки моделей, а через три дня будет весь показ. В центре футбольного поля смонтирована сцена с длинным подиумом. По их задумке каждая девушка проходит по подиуму, а затем занимает периметр сцены. Под конец всего действия они делают финальную проходку, и появится Рик. Это место не случайно стало выбором организаторов, ведь именно здесь, на стадионе Сен-Дени, Франция выиграла Чемпионат мира по футболу. Победе двадцать лет, но это не мешает французам гордиться этим событием. А за одно и тем, что недавно они снова оказались лучшими среди лучших.              Юнги через микрофон корректирует звукача, и осветителей, чтобы избежать косяков из-за открытого пространства, в помещении это все же сделать легче, и пока девушек готовят к съемке, решает выпить кофе, ведь бессонная ночь дается в знаки.              Возле стола с закусками он наливает в стакан напиток и краем глаза замечает фигуру на самом верхнем ярусе. Человек скрыт в тени навеса, но Юнги не нужно следователей и экстрасенсов, чтобы понять, кто это. Он лишь на мгновение бросает на Чонгука взгляд, делая вид, что не заметил, а затем возвращается к работе. В момент, когда играет одна из фонограмм, он на секунду замирает, ведь это песня не из их шоу, но она… Она их. Она когда-то играла только для двоих.              Юнги медлит мгновение, а затем просто прикрывает глаза, тихонько напевая себе под нос, и наслаждается звучанием голоса Ланы Дель Рей:               Look at you kids, you know you're the coolest       The world is yours and you can't refuse it       Seen so much, you could get the blues       But that don't mean that you should abuse it       Though it's enough just to make you go crazy, crazy, crazy       I know, it's enough just to make you go crazy, crazy, crazy       Чонгук видит, как он плавно двигается, как покачивает головой в такт и наслаждается, просто глядя на него. Он думал, что кайф — это когда проект выигрывает тендер или сделка приносит прибыль и твоя команда ликует. Но нет. Вот он сидит на пустом стадионе, а внизу на сцене мужчина, которого ты когда-то поддевал за желание стать модельером, руководит процессом, и от одного взгляда на него сердце замирает в груди и все внутренности завязывает узлом, а руки так и чешутся коснуться бледной щеки.              

*flashback*

      Чонгуку почти восемнадцать, и он вынужден вовсю участвовать в публичной деятельности отца. Старший Чон был свято убежден, что наследник обязан вливаться в бизнес едва ли не с пеленок, если хочет успешно руководить компанией. И если раньше Чонгуку удавалось избегать хотя бы вечеринок в силу возраста, то теперь тот таскает его на все «полезные» мероприятия. Он их ненавидит, ведь это время можно было бы провести с Юнги, целуясь в укромном уголке их парка.              Они вместе уже почти пол года. Стараются скрывать свои отношения ото всех, ведь семьи точно этого не одобрят.              Все произошло случайно после очередной из ночных вылазок, когда Чонгук попросил Юнги прийти на трассу одному, мол он будет его ждать там. Вот только заезд уже начался, а Чона все не было. Мин то и дело оглядывался по сторонам, в поисках знакомой фигуры, когда к нему подошел Чимин. Они давно не общались близко, так иногда перебрасываясь парой общих фраз, и парень сильно удивился этому.              — Ждешь кого-то? — перекрикивая рев двигателей проносящихся мимо машин, спрашивает Чимин, и Юнги кивает в ответ, ничего не желая объяснять. — Ну точно! Вы же с Чонгуком обычно приходите. А сегодня ты один.              — Да, мы договаривались встретиться здесь, — пожимает плечами он, наблюдая, как раз за разом автомобили входят в поворот, уносясь вдаль. Пак прослеживает за его взглядом и ухмыляется. — Но он не пришел. Может что-то случилось?              — Почему не пришел? Он здесь, — указательным пальцем Чимин тычет в финишировавшую последней Тойоту.              Только сейчас Юнги узнает автомобиль, который вот уже год они вместе с дядей ремонтировали в гараже того, только теперь сердце пропускает удар, а догадка пронзает сознание. Чонгук нарушил слово, сел за руль и выехал на трассу.              Дверца машины распахивается, выпуская водителя, а у него слезы в глазах, дрожь в руках из-за нервов. Он еще мгновение стоит, наблюдая, как к Чону подходит Минвон и что-то говорит, похлопывая по плечу, а затем делает два шага назад, разворачивается на пятках и едва не бегом уходит прочь от дороги.              Обида едкой вязкой волной поднимается в нем, но еще больше беспокойство за дорогого человека, страх, что он потеряет Чонгука так же как и брата. Дыхание спирает, Мин судорожно хватает воздух и останавливается, переводя дух, шумно выдыхая.              — Юнги! — голос, окликающий его, такой родной и всегда успокаивающий, но сейчас он дает ровно обратный эффект. — Погоди! Ты куда?              — Как? Скажи мне? Кто я для тебя? — развернувшись со слезами в глазах кричит Юнги. — Ты обещал в то утро! Обещал, что я тебя не потеряю! А теперь… — он захлебывается словами и чувствами. В груди давит, а пульс в висках оглушает.              — Юнни, я помню обещание. Я только попробовал. Минвон пустил меня на пробный заезд, вот и все, — Чонгук подходит, встает почти вплотную и гладит его волосы, пытаясь успокоить. — Это было один раз. Прости, что заставил волноваться. Я постараюсь больше не огорчать тебя.              — Ты ничего не понял, да? Я не могу терять любимых! Ты можешь не понимать этого, но мне словно без анестезии все внутренности вырезают сейчас. Я боюсь! До истерики боюсь, что тебя не станет, что больше не будет наших посиделок на крыше, одного мороженого на двоих и твоих глаз больше не будет! Я люблю тебя, чертов ты Чон! Настолько сильно, что мне даже от этого страшно до тошноты! — Юнги прорывает, его голос перевешивает все звуки вокруг, и если бы от него зависело, останется ли хоть что-то после сказанного, то все вокруг уже лежало бы в руинах.              — Ты… любишь меня? — Чонгук не верит во все, что слышит, не осознает пока.              — Люблю.              Одно слово, но оно меняет все. Чон в момент обхватывает его заплаканное лицо, игнорируя слабые попытки вырваться, и целует мягкие губы, о которых бредил ночами, и ликует внутри, когда не только не встречает сопротивления, но и ему робко и неумело, но отвечают.              Спину колят травинки, на фоне слышен рев машин, проносящихся вдали, а руки блуждают, изучая тела друг друга. Мокрые, торопливые, взволнованные поцелуи и ночь, первая, одна на двоих до самого рассвета.

      *end flashback*

             Модели в нарядах одна за другой выходят на подиум позируя фотографу, Юнги снимает все на телефон для Рика, несколько раз правда теряя фокус и в кадр попадает совершенно не то, что нужно, а один чертовски красивый мужчина на трибуне. Мин его видит, но упорно делает вид, что знать не знает о нем.              Съемка заканчивается спустя четыре часа, и когда Юнги, коротко дав инструкции моделям и переговорив со звукооператором и фотографом, направляется на выход, то Чонгук следует за ним.              — Подожди, мой Ультрамарин, — он догоняет того у машины. — Мы можем поговорить?              — А нам есть о чем? — вздрагивает от обращения, но все же разворачивается Мин и задирает подбородок. Эта чертова разница в росте. — По-моему все, что нам следовало, мы обсудили уже давно.              — Прошу, давай поужинаем вместе, — не сдается Чон, ведь у него так мало времени и шансов. — И я отстану. Честно-честно!              — Где-то я уже это слышал, — скептически хмыкает Юнги, покачивая головой. — И не отцепишься ведь. Ладно, давай сегодня в восемь, ресторан Максим.              Чонгук внутренне ликует, а внешне просто улыбается и кивает, открывая для него дверь автомобиля.              Оказавшись в своем номере, Юнги падает со стоном на кровать. Почему с этим мужчиной всегда так? Почему он весь взращенный годами характер теряет рядом с ним? Вопрос риторический. Даже несмотря на то, что десять лет назад Чон причинил ему боль, разбил сердце, и он продолжает собирать осколки по кусочкам, Юнги все равно любит его до сих пор. Он честно пытался построить отношения с другими, но никто даже рядом с Чонгуком не встал.       

      * flashback*

             Юнги выходит из дверей школы, направляясь к воротам, но путь ему преграждает компания. Хан Минсо и трое его прихвостней не дают пройти, и Юнги молча пытается их обойти и не нарваться на драку. А та точно будет, ведь Хан зол из-за проигрыша на конкурсе, хотя пока и предполагаемого, результаты огласят только через несколько недель.              — Эй, бумагомаратель! Не хочешь снять свою кандидатуру по хорошему? — издевательски тянет Минсо, даже не глядя на Юнги и демонстративно изучая свои ногти. — Дорогу нужно давать талантам, а не бездарям вроде тебя.              — Это ты о себе сейчас? Ты талант? — фыркает Мин, внимательно следя за двумя подручными Минсо. Третий стоит на шухере. — Расстрою тебя, но ты может и технично рисуешь, но не достаточно хорошо, чтобы участвовать в отборе. Дай пройти.              — Что ты сказал? Это я плохо рисую? — Минсо взрывается, делает шаг ближе и выбивает из рук Мина папку с его работами.              Листы разлетаются подхватываемые ветром и кружась в воздухе оседают к ногам под хохот четверки. Юнги опускается, пытаясь поднять рисунки, но на бумагу в его руках с пейзажем, нарисованным несколько дней назад, когда они с Чонгуком гуляли на берегу озера, становится подошва чужого кросовка. Минсо возвышается над ним и гадко ухмыляется, держа руки в карманах, пока другие рвут на части результаты его месячного труда, приготовленного для конкурса.              У Юнги на глаза наворачиваются слезы и ярость поднимается в груди, заставляя резко выпрямиться и сжать кулаки. Он замахивается и бьет Хана в челюсть, разбивая губу, но его тут же хватают сзади, блокируя руки и вынуждая просто дергаться в крепкой хватке. Минсо вытирает кровь тыльной стороной ладони и, сплюнув на асфальт, бьет Юнги в солнечное сплетение, выбивая из легких воздух и заставляя согнуться пополам.              — Не очень-то красиво вчетвером на одного, — раздается позади знакомый голос, и Минсо разворачивается на его звук. — Юнги, ты как?              — Нормально, — прокашлявшись, выдавливает из себя парень.              — О, явился твой защитничек, — презрительно кривит рот Хан. — Пойдемте, ребята, пусть милуются.              Юнги отпускают, а компания, еще раз пнув несколько обрывков рисунков, удаляется. Чонгук подходит к опустившемуся на колени Юнги, который дрожащей рукой с разбитыми костяшками собирает остатки бумаги в папку, и подняв, один из разорванных листов, с удивлением вскидывает брови, разглядывая силуэт женщины в ярко-фиолетовом платье. Это набросок точно не для художки.              — Это что? — он поворачивает лист, тыча в лицо Юнги.              — Эскиз, — бурчит тот и выхватывает его из чужих рук. — Просто захотелось попробовать что-то новое.              — Ты теперь платья рисуешь? — хмыкнув, встает на ноги Чонгук. — Что-то посерьезней уже не придумал?              — Это тоже серьезно, — говорит с обидой Юнги. Ему странно видеть насмешку в глазах Чона.              — Ну, ну, — скептически фыркает тот в ответ и переводит тему. — Пойдем, напою тебя кофе. У нас есть пара часов перед тем, как отец потащит меня на очередное сборище, именуемое благотворительным балом.       

*end flashback*

             Глупое сердце, навеки отданное единственному человеку, который вычеркнул его из своей жизни на годы, ни разу не написал, не позвонил, даже не извинился. Теперь снова врывается в его жизнь. Как и тогда резко, вихрем, сметая на своем пути стены выстроенные и, казалось бы, не пробиваемые. А он ведется, по-детски в глубине души надеется, что расчетливый господин Чон падет перед улыбчивым парнем с большими черными глазами, непокорным нравом и смелостью по имени Чонгук.              

***

             Чон стоит перед дверью номера и не знает, стоит ли ему стучать в нее. Он правда хотел поужинать, но не дождался и вот уже спустя час после их разговора сорвался на нижний этаж. Он все же ударяет трижды костяшками пальцев по дереву и ждет. Проходит несколько долгих минут, пока дверь перед ним не распахивается и на пороге его встречает удивленный Юнги.              Он в большом махровом халате, с влажных волос все еще капает вода, а пара капелек падают на шею, скатываясь по ней и теряясь в районе ключиц. Чонгук прослеживает за ними взглядом и жалеет, что ворот скрывает их дальнейший путь.              — Спрашивать о том, как ты узнал где я живу смысла нет, — сплетает руки на груди Мин. — Поэтому спрошу другое — почему ты не дождался встречи, а пришел сюда? Ужин отменяется?              — Нет, конечно же нет! Просто… Может мы поедим в номере? — выпаливает Чонгук и, видя взметнувшуюся вверх в удивлении бровь Юнги, спешит добавить. — Не потому, что не хочу с тобой идти куда-то. Просто разговор будет, кажется, долгим.              Юнги трет переносицу и несколько секунд думает, прикрыв глаза, а затем отступает в сторону, пропуская Чона внутрь.              — Располагайся и сделай заказ. А я пойду переоденусь, — он забирает из шкафа вещи и удаляется в сторону ванной.              — Есть какие-то особые предпочтения? — уточняет Чон.              — Что-то легкое, но питательное, — доносится из закрывающейся двери.              Чонгук находит на кофейном столике меню и, пробежавшись по нему, набирает на телефоне ресепшн, делая заказ.              Номер, состоящий из двух комнат, просторный, так же как и его собственный оформлен в стиле неоклассицизма, светлый и лишен вычурности. Вокруг стеклянного столика расположены удобные бежевые кресла, а в дверном проеме, ведущем в спальню, видно широкую деревянную кровать.              Он гонит мысль о том, что на ней они вдвоем с Юнги смотрелись бы как произведение искусства. Представлять контраст его слегка смуглой кожи с алебастровой ни в коем случае нельзя, ведь тогда он точно не сдержится и разговаривать не будет. А Юнги вряд ли это оценит.              — Ну что же, о чем ты хотел поговорить? — Юнги появляется в дверях уже одетый в широкие спортивные штаны и белую футболку с широким горлом. Ключицы и шея теперь видны отлично.              — О нас.              — Чонгук, никаких «нас» нет, — хмыкает Мин и опускается в кресло, подбирая согнутые в коленях ноги под себя. — «Мы» закончились давным давно. Теперь есть только дизайнер Мин Юнги из Нью-Йорка и строительный король Чон Чонгук из Сеула.              Их прерывает стук в дверь, и Юнги идет открывать. Официант привозит тележку с едой и принимается сервировать столик. По мере того, как блюда перекочовывают на столешницу, у Юнги все больше расширяются глаза, а челюсть опускается все ниже.              — Это по твоему легкое и питательное? — пальцем указывая на бланкет из телятины, салат нисуаз, рататуй и конфи из утки, а на десерт яблочный тарт и крем брюле. — Ну, со вторым я не поспорю, но это точно не первое.              — Ну, как я могу тебя не накормить? Ты же точно забываешь поесть, когда работаешь, — пожимает плечами Чон и одобрительно кивает, когда ему дают попробовать вино.              Юнги ковыряется в салате и ждет. В воздухе повисает неловкое молчание, которое нарушить никто не решается.              — Как ты? Смотрю, все сложилось так, как ты и хотел, — отпив вина, Чонгук откидывается на спинку кресла и изучает мужчину перед собой.              У Юнги слегка растрепанные после душа волосы, на лице ни грамма косметики и он сейчас такой уютный и домашний, что тепло разливается внутри от его такого вида. Как же он изменился за это время внешне, и его это ни капельки не испортило, только добавило лоска и утонченности.              — Как видишь неплохо. И да, дела идут отлично. Я руковожу филиалом модного дома в Нью-Йорке и несколько моделей платьев по моим эскизам появятся на подиуме после завтра, — Юнги отрывает взгляд от тарелки и отложив вилку тоже берет бокал делая глоток и наслаждаясь букетом.              — Ты теперь знаменитость. Вся модная пресса только и говорит о новом протеже Рика Оуэнса, — с ноткой ревности в голосе говорит Чон. — Ни одно модное мероприятие в Штатах не обходится без твоего присутствия. Раньше я не замечал за тобой тщеславия, — не сдерживается, язвит и мысленно дает себе подзатыльник за сорвавшиеся с губ слова.              — Я тоже раньше не замечал, что ты способен на предательство, — с обидой и укором парирует Юнги. — Но, как оказывается, мы оба ошибались.              — Ты сильно изменился. Твои глаза больше не сияют. Когда-то одно мое присутствие зажигало в твоих глазах огни, — Чонгук смотрит на него, пытается разглядеть намеки на вспышки костров, но там на дне карих радужек по прежнему пусто.              — Знаешь, когда на костер льют ледяную воду, то он затухает. Остаются только еле тлеющие угли. Но и они со временем гаснут. По итогу, все превращается в пепел, а вокруг только запах дыма и гари, — от слов Юнги Чону не по себе.              — Значит, этого ты хотел? Славы? — переводит тему он.              — Я хотел, чтобы… — слова даются с трудом, каждое пропитано горечью. — Хотел, чтобы ты услышал обо мне. Слышал мое имя каждый день на протяжении этих десяти лет. Чтобы помнил, ведь я о тебе забыть так и не смог, даже несмотря на то, что ты силой вытолкал меня из своей жизни, — голос дрожит, а глаза щиплет, но Юнги смотрит прямо в чужие и держится.              Мин не оставляет ему даже шанса вылезти из бездны вины и сожаления о прошлом. Поэтому единственное, что остается — быть предельно честным.              — Я не смог бы тебя забыть. Я постоянно думал, что ты делаешь в этот момент? Может, в Париже или Нью-Йорке уже утро, ты сейчас сонно бродишь по своей квартире, пытаясь решить, позволить ли себе кофе или продолжить бороться с привычкой. Наверное, все так же взлохмачиваешь свои длинные волосы и собираешь в небрежный пучок. В тот, так любимый тобой творческий беспорядок, куда мне всегда отчаянно хочется запустить пальцы. Наверняка потираешь глаза и ещё раз проходишься по эскизам кутюрных платьев, цветными ручками добавляя детали перед тем, как положить папку в рюкзак и отправится по делам, — Чонгук говорит все как есть, сейчас уже не время для тайн. Второго шанса все исправить может уже и не быть. — Каждый чертов день я либо загружал себя работой, либо гонял по ночной трассе, чтобы так ненавидимый тобой адреналин заглушил вой сердца. Я обещал не участвовать в гонках после того раза, но ты ушел и оставил после себя пустоту. А никем другим я ее заполнить бы не смог.              — Чонгук, ты говоришь, что думал обо мне. Что тосковал, заполнял мое место всем чем угодно. Вот только мы не в каменном веке живем! Есть телефоны, электронная почта, чаты и видеосвязь! — Юнги начинает злиться. — Но ты не сделал и шага в мою сторону!              — Поверь, я хотел написать, позвонить, сотни раз открывал твой контакт на телефоне, но трусил и ничего не делал. Я боялся сделать тебе еще больнее, — Чонгук тянется рукой к ладони Юнги, обхватывая тонкие пальцы своими. — То, что я сказал, было намеренно, чтобы защитить тебя, пойми.              — Понять? Что именно? То, что ты пришел тогда ко мне после ужина с семьей и сказал, что наши отношения ошибка? Точнее не так: что тебе было весело со мной, ты отлично провел время, но шутку пора заканчивать, что я тяну тебя на дно и ты не хочешь ставить под угрозу свое будущее из-за связи, которая ничего не значит! Что я не тот, кто тебе нужен! Ах да, еще тогда ты добавил, чтобы я забыл даже твое имя, — Юнги уже не сдерживается, слезы, удерживаемые до сих пор, прорываются наружу, скатываясь по бледным щекам.              Чонгук все помнит, каждое чертово слово, за которое готов вырвать себе язык. Но как объяснить ему, что он вынужден был это сказать, чтобы уберечь его от своего отца?              Юнги поднимается на ноги и отходит к окну. Прямо напротив видно огни Эйфелевой башни. Париж начинает свою ночную жизнь, где все скрываемое при свете дня выбирается наружу, а люди обнажают тела. Он же сейчас обнажает перед Чонгуком душу.              — Я знаю, что мои слова были жестоки. Прости меня, Юнги! Честно, если бы у меня под рукой был револьвер, я бы застрелился, если бы не боялся, что эта ржавая железяка от выстрела не разлетится на куски и не убьет пол Парижа! — Чонгук подходит к нему со спины, едва не касаясь ее грудью, и кладет ладони на худые плечи.              Юнги опускает голову и вздрагивает несколько раз, а затем едва слышно смеется, чем вводит Чона в ступор. Это наверное уже подступающая истерика, ведь сколько можно сдерживаться? На сколько еще хватит сил?              — Ты сейчас серьезно? Цитируешь Дюма? Смешно! Портос был героем, он не предавал близких и умер за них. Ты не герой романа, Чон Чонгук, ты способен жертвовать только кем-то, но не собой! — Юнги даже не вырывается, не поворачивается, не смотрит на него, и это хуже всего. Лучше бы врезал ему, матерился, разбил что-то. Хоть как-то выплеснул все на него. Он бы понял, потому что тот чертовски прав. Юнги всегда прав.              Чонгук зарывается носом в его макушку, вдыхая давно забытый запах волос и мысленно просит не отстраняться, дать возможность надышаться, желательно на всю жизнь.              — Как мне вымолить твое прощение? — Чонгук шепчет, склоняясь к уху, а у Юнги мурашки по спине бегут. — Я накосячил, едва не разрушил наши жизни, но прошу дать еще один шанс.              Мин молчит. И эта тишина убивает, не дает нормально дышать, заставляет тяжелеть даже воздух в комнате. Секундная стрелка на винтажных часах отсчитывает мгновения, оглушая, и сердце, похоже, стучит ей в такт.              — Гуки, — поворачивается наконец, заглядывая в черные омуты, изучая лицо, и так знакомое до самой последней родинки под нижней губой, — я давно не держу на тебя зла. Да, мне все еще не понятна и обидна та ситуация, но я не хочу тратить свое время на это. Я хочу уже нормально жить и не держаться за призраков прошлого. Стать счастливым, а не казаться.              — Юнги, — лицо Чонгука озаряется широкой улыбкой, он сейчас словно тот самый парень на обочине трека после своей первой гонки, когда он сказал, что любит. — Я все-все сделаю, чтобы так и было.              Он тянет Мина на себя, обнимает зарываясь носом в изгиб шеи и обхватывая кукольное лицо ладонями и порываясь поцеловать, но его останавливает чужая ладонь.              — Эй! Губы свои при себе держи! — возмущается Юнги, но Чон видит, как в его глазах тлеющие еще вчера едва заметные угольки то там, то тут берутся сполохами огня. Зрелище завораживающее.              — Но я об этом десять лет мечтал, — Чонгук хмурится, а Юнги улыбается самой яркой из своих улыбок. — Ладно, я понял. Начнем с самого начала, — отступает на шаг и перехватывает его ладонь, целуя костяшки пальцев. — Мин Юнги, пойдешь ли ты завтра со мной на свидание?              — Нуууу… — издевательски тянет тот, но тут же успокаивает расстроенного мужчину. — Пойду. Но только после работы. Заберешь меня из мастерской, адрес я тебе скину. А теперь давай поедим. Я проголодался.              Остаток вечера они проводят за вкусной едой и разговорами о всякой всячине: от сплетен об их общих знакомых до обсуждения новинок кинематографа, о которых оба слышали, но так и не посмотрели из-за занятости. Между ними все еще напряжение, но воздух столицы любви похоже творит чудеса.              На прощание Юнги, выпивший больше Чонгука, который не отрывал взгляда от любимого, забыв практически обо всем, с раскрасневшимися щеками и постоянно облизывающий отчего-то пересыхающие губы, сам тянется на носочках (ох уж эта чертова разница в росте, а может он вообще на стероидах, иначе откуда такая груда мышц) легко касается его губ. И да, совершенно точно Чон не сгибал немного колени, чтобы Мину было возможно хотя бы так дотянуться до его лица.       

***

             Юнги одет в голубую шифоновую рубашку и темно синий костюм-двойку. Локоны уложены мягкими волнами, а глаза выгодно подчеркнуты визажистами, сделавшими легкий макияж. Он не выходит сегодня на сцену, но вокруг сотни журналистов и в кадр какого-нибудь из них он точно попадет, а поэтому подготовился. За импровизированными кулисами в обустроенных палатках, которые служат гримерными, суматоха, и Оуэнс снует туда-сюда, придираясь к стежкам и тому, как на модели сидит то или иное изделие. Юнги его успокаивает и сам контролирует некоторые моменты.              — Твой красавчик в зале? — неожиданно задает вопрос Рик, когда они оказываются рядом возле стойки с вешалками. — Ну тот, с видео на фотосессии.              — Я… — Юнги не помнит, чтобы отправлял ему видео украдкой снятого Чона на трибуне в тот день.              — Да брось, ты не все обрезал и как минимум на шести из них видно его, — закатывает глаза модельер. — Да и пригласительный ты брал явно не для своей матери. Она по прежнему в Сеуле.              Юнги мнется и решает, стоит ли работодателю знать подробности их с Чонгуком встречи. Рик упирает руки в бока и, подбоченившись, выжидающе смотрит на него с таким выражением лица, что становится сразу понятно: его допросят с пристрастием, и если он не расскажет все сам прямо сейчас, то, как минимум, его ждут пытки. А исполнителем будет миссис Лами. А она знает в них толк.              — Да, — сдается Мин под пристальным взглядом. — Мы случайно столкнулись в первый день по прилету. Он… кхм… давний знакомый. Мы общались в Сеуле, еще до моего поступления.              — Из-за простых знакомых так не светятся, дорогой мой. Ты же как Таймс сквер вечером, — хмыкает Оуэнс и качает головой, словно удивляясь тому, что его хотят провести. — Познакомишь нас на банкете.              — Я хотел сразу уехать после показа, — уводит взгляд Юнги, — завтра вылет.              — А! Вылет, да. Ну тогда конечно. Как-нибудь попозже тогда. Куда!!! Это аксессуары от другого платья! — слишком быстро соглашается Рик и возвращается к моделям, которые снова что-то напутали.              Показ проходит блестяще, Оуэнс выходит на подиум с моделями в костюме, который они создали совместно с Юнги. После продолжительных оваций место уступают другим модельерам, а Юнги устало трет виски. Все, здесь работа закончена. Завтра вечером у него самолет обратно. Осознание того, что они снова разлетятся в разные стороны заставляет едва не плакать. Почему все так сложно?       Его локтя касается чья-то рука, и он резко оборачивается, но тут же расслабляется, видя перед собой Чонгука.              — Знаешь, что самое потрясающее в этом всем? — шепчет тот, склоняясь к его уху и видя отрицательный кивок, заправляет выбившуюся прядку и чуть отстраняется, любуясь. — В этом месте нет человека прекраснее тебя.              Юнги толкает его в плечо, шуточно сердясь за пусть и сомнительный, но комплимент, и все же улыбается. Он никак не может привыкнуть, что вот он Чонгук рядом. Тут же вспоминает, что это все прекратится завтра, и грустнеет.              — Я скоро закончу. Прослежу за упаковкой платьев и все. Еще минут сорок и мы свободны, — сообщает Мин и легко касается его ладони, оглядываясь. Пусть все камеры и направлены на подиум, но осторожности никто не отменял. Нельзя его компрометировать.              — Что с тобой? — Чон замечает, как Юнги украдкой вертит головой по сторонам и отступает от него на шаг. И это не нравится мужчине от слова совсем. — Ты ждешь кого-то?              — Нет. Просто желание побыстрее закончить здесь и уехать, — оправдывается тот, но видя скептически поднятую бровь Чонгука, шумно выдыхает и объясняет. — Я не хочу, чтобы нас сняли вместе журналисты. Это не из-за того, что мне не нравится как ты меня касаешься. Но пойми, ты знаменитая личность, я тоже, правда в основном в Европе и Штатах. Но твоя репутация…              Договорить он не успевает, поскольку его тянут на себя, прижимают так крепко, что кажется слышен хруст костей, и впиваются в губы поцелуем.              Так еще неделя моды в Париже не заканчивалась никогда. Потому что вместо того, чтобы снимать девушек в дорогущих платьях на подиуме, почти все фотографы повернули свои камеры на двух целующихся мужчин. Не просто мужчин, а известного в Азии строительного магната и восходящую звезду дизайна.              — Бежим, думаю, с упаковкой нарядов справятся помощники Рика, — отстраняется Юнги и, схватив Чона за руку, уводит прочь со стадиона.              Они добираются до отеля на такси, быстро минуют холл и буквально взлетают по лестнице на этаж Мина. Он с минуту дрожащими руками ковыряет в замке, не попадая с первого раза в замочную скважину.              Ввалившись в номер, Юнги бросает ключи и клатч на тумбу рядом со входом и тянет Чонгука за ворот рубашки, впиваясь в такие желанные губы, сталкиваясь зубами и сразу же углубляя поцелуй. За два дня свиданий он уже извелся от его галантности, тот даже целовал осторожно, нежно, словно боялся сломать. Юнги оголодал не по сексу, а по одному конкретному человеку, и сейчас ему сорвало крышу.              Чонгук шарит по его телу, расстегивает пуговицы на блейзере, стаскивая его с плеч, скидывая и свой пиджак заодно, сквозь тончайшую ткань блузы ладонями ощущает жар чужого тела, тянется расстегнуть пуговицы, но они мелкие и плохо поддаются. Юнги стонет, не разрывая поцелуй, и, оттолкнув его руки, в несколько движений справляется с ними сам.              Чон касается разгоряченной кожи, ощущает ее мягкость, дуреет от того, как давно не чувствовал ее бархатистость под своими руками. Он отстраняется, разрывая поцелуй, а Юнги едва стоит на ногах. У него распухшие губы, глаза с поволокой затуманены желанием. Искусство в чистом виде. Его бы такого нарисовать: растрепанного, опьяненного, раскрасневшегося в момент, когда он кончиком языка проходится по верхней губе, и отбоя от коллекционеров не будет.              Чонгук подхватывает его под бедра, вынуждая обхватить себя ногами и ощущая животом, как Юнги возбужден, и направляется в спальню, пытаясь не сшибить ничего из декора и не пересчитать спиной Мина все косяки, потому что тот приник к его шее, проходясь по ней горячим языком и поцелуями.              Он бережно укладывает свою ношу на кровать и склоняется, глубоко и долго целует, а затем спускается по линии подбородка к шее, метя бледную кожу своими губами и укусами, прикусывает слегка ключицу и слышит легкий выдох-стон, ухмыляется довольно и следует дальше.              Юнги изнывает от желания, он от каждого прикосновения к себе чужих губ и рук становится словно пластилин. Чонгук метит его в самых видных местах, но сейчас это не имеет значения, ведь руки, блуждающие по телу вперемешку с поцелуями, — единственное, что важно. Чон обхватывает бусину соска губами, а тело Юнги моментально отзывается сладкой дрожью. Они давным давно изучили друг друга и сейчас пользуются этим.              Мин тянется к пряжке его ремня, расстегивая, и тянет брюки вместе с бельем вниз, обнажая ягодицы и изнывающий от отсутствия ласки член, обхватывает его ладонью и слегка сжимает, проводя по головке и размазывая предеякулят. Рубашку не трогает, помнит, как им нравится периодически оставлять на друг друге элементы одежды.              Чонгук отрывается от поцелуев, которыми покрывал грудь Юнги, и снимает с него брюки, отбрасывает их в сторону, то же проделывая и со своими. Стоит на коленях между разведенных стройных ног и сходит с ума от красоты человека под ним. Юнги тонкий, прозрачный, с острыми выступающими бедренными косточками, с разметавшимися по подушке темными локонами, он словно нарисован кистью художников.              Юнги видит из полуопущенных ресниц, как смотрит на него Чон, и горит под этим взглядом. Он сейчас обнажен до души, но ни грамма не жалеет, что вновь пустил его в свою жизнь. Он мажет расфокусировано по обнаженной груди и замечает татуировку в районе сердца, дергает ткань, скрывающую часть рисунка и видит то, что заставляет его в шоке посмотреть на Чона. Под левой грудью красуется волна невероятного, уникального синего цвета, а гребешок белоснежной пены держит в своем плену сердце, настолько объемное, что кажется оно действительно бьется при каждом вздохе.              — Это…              — Да, мой Ультрамарин, помнишь, ты нарисовал для меня набросок со словами, что это твое сердце? Так вот, когда ты уехал, я сделал татуировку, чтобы оно всегда было со мной, — Чонгук снова целует нежно, глубоко и мокро.              Юнги обвивает его шею руками и вмиг меняет их местами, оседлав крепкие бедра, проезжая ягодицами по паху и вырывая из Чона шумный выдох, а затем спускается поцелуями от шеи, вдоль груди к животу, сменяя их на легкие покусывания. Проводит языком по линии явно выделяющихся косых мышц, поднимает взгляд на Чонгука и видит затапливающую радужки похоть, довольно ухмыляясь как змей-искуситель, а затем спускается ниже, облизывая губы и проводит кончиком языка по головке члена. Чон издает довольное урчание, и тогда Юнги берет его в рот наполовину, затем снова отстраняясь и вновь насаживается, но уже пропуская глубже, и делая поступательные движения головой, с каждым разом заглатывая больше, до упора, впуская член Чонгука так глубоко, что он упирается в стенку горла, заставляя того порыкивать от удовольствия прикрывая глаза. Он то выпускает его полностью, облизывая губы, собирая с них слюну и смазку, а затем снова берет до основания, упираясь носом в чужой пах, втягивает щеки, создавая дополнительную стимуляцию, языком скользит по головке.       Чонгук с ума сходит от таких манипуляций. У него были и другие партнеры, но это совершенно не то. С Юнги все по особенному, потому, что кроме похоти есть любовь. Он запускает пальцы в длинные шелковистые пряди, заставляя Юнги выпустить член изо рта и тянет его на себя целуя распухшие губы с его собственным привкусом, проникает в него языком заставляя их обоих задыхаться от нехватки воздуха и слыша тихий стон, когда одной рукой забирается под резинку боксеров, которые все еще на нем, и проводит по головке вставшего члена.       Он меняет их местами и подминает под себя хрупкое тело, стаскивает лишний кусок ткани, мешающий им, заодно и рубашки с себя и с него, только кожа к коже, больше никак, и проводит горячим языком по впалому животу, оставляя влажные дорожки, спускаясь ниже. Юнги разводит согнутые в коленях ноги, открываясь для него, и постанывает от ярких ощущений. Ему и хорошо и плохо от нежных ласк. Хочется глубже, ближе, сильнее, чтобы ни миллиметра между ними.       — Смазка там, — он машет рукой в сторону прикроватной тумбочки, пока Чонгук, прикусив бедренную косточку, сразу же зализывает место укуса. — Я готовился, — он замечает удивление на лице Чона и улыбается довольным котом.       — Больше так не делай, — Чонгук легонько чмокает его в губы, пока тянется к ящику тумбочки извлекая из него тюбик смазки и презерватив. — Не лишай меня удовольствия делать это самому.       Чон раскатывает презерватив по стволу и, выдавив достаточное количество геля, дает ему немного нагреться, и только потом размазывает вокруг ануса и проникает внутрь сразу двумя пальцами, получая в ответ сладкий стон.       — Я… ах… не хотел терять… ах…время, — Юнги наслаждается тем, как пальцы двигаются внутри него, но ему мало, хочется уже почувствовать в себе член Чонгука. — Не мучай меня, — почти скулит он от волн возбуждения, накатывающих одна за другой и сжигающих внутренности.       — Какой ты нетерпеливый, — дразнит его Чон, хотя сам уже еле держится, чтобы не кончить от одного только ощущения, как мужчина под ним изнывает от желания.       Он пристраивается, широко разводя ноги Юнги и выдавив еще смазки, распределяет ее по своему члену и плавным движением входит в растянутый анус. Все равно узко, но до чего же хорошо и до звезд перед глазами приятно. Юнги немного зажимается, добавляя и стимуляции, и легкого дискомфорта одновременно, но почти сразу расслабляется, давая возможность Чонгуку двигаться. Он делает все плавно, аккуратно, словно боится навредить. Юнги дышит загнанно, пряди взмокших волос прилипают к щекам, и он то и дело кусает губы при каждом новом толчке и сам уже выгибается, двигаясь навстречу.       Чонгук наращивает темп, приподнимает его бедра, насаживая громко стонущего от удовольствия Юнги на свой член. Меняет угол проникновения и попадает по простате, размашистыми толчками, доводя Юнги до грани.       Мин мечется по кровати, стонет, тянется к своему члену, но руки его ловят и соединяют над головой, не дают прикоснуться. Чонгук, одной рукой удерживая его, а второй обхватывая ноющий и истекающий предэякулятом член Юнги, начинает надрачивать ему, подстраиваясь под свой ритм, у того перед глазами все плывет, и, кажется, он сам уже распадается на атомы.       Юнги, не в силах больше сдерживаться, дрожит от нахлынувшего удовольствия и с хрипом из-за сорванного голоса кончает ему в ладонь, наблюдая под веками взрывы звезд и фейерверки. Он не может прийти в себя и сильнее сжимает член внутри, даря сладостное наслаждение на грани с болью, от чего Чонгук, совершив еще несколько толчков, изливается в презерватив и выходит из разомлевшего тела, снимает его, бросая в корзину рядом с кроватью, и валится на подушку в попытке отдышаться.       — Это официально второй лучший секс в моей жизни, — сонно бормочет Юнги, поворачиваясь к нему боком, и проводит кончиками пальцев по скуле, а Чонгук, перехватив их, целует подушечки пальцев.       — Второй? — в голосе Чона слышатся нотки обиды. — Я найду первого и сверну ему шею.       — И лишишь меня удовольствия получить такой же третий? Первый ведь тоже был с тобой, — смеется Юнги и тянется за поцелуем.       — Ну тогда ладно, пусть живет, — довольно улыбается Чонгук, впиваясь в чужие губы и теснее прижимая к себе стройное тело.       — Ты расскажешь мне, почему мы потеряли столько времени? Что тогда произошло на ужине у тебя дома? — Юнги укладывает голову ему на грудь и рисует одному ему известные узоры на гладкой коже.       — Отец узнал о нас. Орал так, что крыша поднималась, — нехотя начинает Чон. Ему тяжело вспоминать тот день. — Он пригрозил, что сломает твою жизнь, если мы не прекратим общение, а я не хотел, чтобы тебе что-то угрожало, и нашел единственный, как тогда казалось, выход. Пусть и не вместе, но зато с тобой будет все впорядке.       — Почему ты не сказал мне об этом тогда? Просто наговорил кучу гадостей и ушел, — Мин поднимает голову, заглядывая ему в глаза. — Я тогда собирался отказаться от учебы в Париже и поступить в Сеуле, чтобы быть с тобой рядом. Отец с матерью убедили меня, что будет лучше уехать после того, как неделю успокаивали меня. Мне было так больно, Чонгук. Казалось, что сердце из груди вырвали.       — Знаю, любимый, знаю. Мне стоило огромного труда пойти на этот шаг, но тебе пришлось в разы сложнее, — Чонгук гладит растрепанные волосы, и в его взгляде читается сожаление за случившееся.       — Я не знаю, что мы будем делать дальше. Я в Нью-Йорке, а ты в Сеуле. Между нами снова океан и расстояние, — с грустью бормочет Мин, прикрывая устало глаза и засыпая.       Чонгук тоже не знает, но уверен, что второй раз не потеряет.

***

      Юнги просыпается от звонка телефона, сонно потирает глаза и садится на постели. Из ванной слышно шум воды, а значит все, что было вчера, ему не приснилось. Боль в пояснице только подтверждает это. Он тянется за телефоном и, видя номер Рика, принимает вызов.       — Привет! Что-то случилось? — он зевает и откидывается на подушку. — Я вчера так неожиданно ушел, что даже не попрощался.       — Да уж, твой уход был фееричным, — смеется мужчина на том конце, а Юнги покрывается бордовыми пятнами, сгорая со стыда. — Тут такое дело, мы планируем расширяться и открываем новый филиал. Хочу, чтобы ты возглавил его.       — Но как же Нью-Йорк, Рик? — Юнги не совсем понимает, к чему ведет этот разговор.       — Там останется Сандро. А ты поедешь в Сеул. Будем покорять Азию, — торжественно объявляет тот в трубку. — Так что лети в Штаты, передавай дела, а затем возвращайся домой.       — Но почему ты это делаешь? — Юнги все еще в шоке от новостей.       — Я как никто другой понимаю, что быть отдельно друг от друга влюбленные не могут. Иначе так и остался бы в Америке, — просто поясняет Оуэнс. — Никогда не видел столько света в твоих глазах, сколько за последние дни. Просто пообещай, что не упустишь этот шанс быть по-настоящему счастливым.       — Спасибо! — Юнги отключает телефон и широко улыбается.       Чонгук, выйдя из ванной в одном только полотенце на бедрах, застает его сияющим, как ребенок в утро Рождества при виде подарков.       — Ты такой радостный. Что случилось, пока меня не было? — опускается он на кровать рядом и, целуя Юнги в висок, тянет его на себя.       — Рик звонил. Кажется, мне нужно искать новую квартиру, — почти мурлычет Мин, губами утыкаясь Чонгуку в шею и пробираясь руками к полотенцу. — Я переезжаю в Сеул.       Чон перехватывает его запястья и переворачивает на спину, нависая сверху. Долго смотрит в темно-орехового цвета зрачки, подмечает сияние кожи в лучах солнца, как маняще раскрыты губы и как гулко стучат их сердца в груди.       — Я, оказывается, до этого момента и не был счастлив, — Чонгук шепчет, боясь, что если заговорит громче, то спугнет этот сон наяву. — Мой Ультрамарин, собирай свои кисти, холсты и краски. Мы будем рисовать новые истории!