Когда рэп — это слишком, а поцелуй — чересчур

«Нет, мне недостаточно платят за все это.» Именно эта мысль не давала покоя Пилецкому когда он, снова и снова, переслушивал небольшой, но уж больно ёмкий очередной «репчик» от конкретной бестолковой «бараньи бошки» с которая, по паспорту именовалось Александром Пушкиным. Что заставляло Мартына Степановича после уроков выслушать очередную строчку без намека на какую либо культурную ценность? Вопрос хороший. Сам мужчина предпочитал думать что слушает исключительно ради того, чтобы средь рабочего напряжения и раздражения выдохнуть и испытать то, что подростки называют сейчас «кринжом». И если именно это чувство пытался вызывать Пушкин, то получилось у него на отлично. Мартын потом каждый раз, на следующей день, глядя юноше в глаза закатывал свои, и обязательно раз в неделю напоминал всем, не называя конкретных имён, чтобы ему не кидали всякое разное в личные сообщения. Только в экстренных и серьёзных случаях можно обращаться. Пушкин, конечно же, пропускал мимо ушей. А Пилецкий, зачем то, напрягал свои пока продолжал вслушиваться в «бред»

***

— Нет я все понимаю, мне тоже нравились мои преподаватели. — поправив очки на недовольном лице проговаривает Мартын, вспоминая «прекрасное далёкое». — Но знаешь, в мое время мы там, стишки писали, пытались выслужится. — Март, то что ты пытался, не значит все остальное так делали. — произнес Куницын с легкой улыбкой. Однако поймав недовольный взгляд коллеги, он стал «серьёзнее» и продолжил. — Это у нас не рэпа, не уж тем более голосовых сообщений не было. А у них вот есть. И новые способы признания в любви тоже. — Какая любовь? — щурит глаза старший из мужчина. — Пушкину заняться нечем, особенно учебой, вот и забивает мозги. Мои. Александр Петрович ничего не ответил, лишь спрятал ухмылку в ладонь, вглядываясь в вечерний пятничный пейзаж за окном и задумываясь о чем то своем, и о мартыновском. С одной стороны он очень сочувствовал «брату» по «несчастью» (в простонародье педагогике), но и не признать, что находил всю эту ситуацию интересной — точно не мог. Особенно с учетом что он до сих пор помнит, как и Мартын, и Александр жаловались друг на друга в самом начале их «совместной» работы. Куницын, как нейтральная сторона, натерпелась столько грязи и обвинений обеих сторон друг к другу, что внезапная влюбленность Саши к некогда «мерзкому, отвратительно, худшему преподавателю» казалось забавной. Вот и к чему это привело? К рэпу о любви. Ну остаётся только смеется выслушивая раздраженные монологи Пилецкого. Мартын Степанович же думал что сойдёт с ума, пока будет отсчитывать сколько дней там осталось до выпускного «дорогого» ученика. Правда не утешала — год до выпускных экзаменов. Не зайдёт ли Пушкин дальше своих «произведений» в попытках показать свои чувства — не вопрос. Пилецкий понимал: зайдёт. Обязательно. Потому что нет у того стоп крана в голове. Там вообще все что есть, это рэп и приключения с друзьями. И никаких правил с моралями поведения. Мартын на секунду даже представил что однажды, зная ученика, вместо привычной аудиозаписи, Пилецкий получил фото. А там будет… Упаси господь его душу, о чем он думает?! — Поговори с ним. — нарушает тишину Куницын. — В понедельник после уроков. — О чем? — Об вот этом. — указывает пальцем на телефон Мартына. — Саш, он слушать не имеет. — Пилецкий хмыкает, вглядываясь в лицо коллеги. — Я совершенно не поверю что он, после моего монолога какие отвратительные у него рифмы, и насколько они отвлекают от процесса работы, не решится отправить еще штук десять. Просто чтобы меня позлить. — А так ты их получишь за просто так. Нравится вариант? Еще минуту они смотрят друг на друга. Мартын взглядом «нет, нет, и еще раз нет», Александр же «другого выхода у тебя нет». — Хорошо, хорошо. — напряжённо и совершенно недовольно говорит Пилецкий. — Но если окажется как я думаю — я лично заставлю тебя слушать все что он мне на отправлял за это время. — Совсем меня не любишь.- со улыбкой заканчивает диалог Куницын.

***

— Вызывали? — Пушкин заходит в кабинет Мартына Степановича как к себе домой. Вопрос задаёт скорее как формальность, не особо дожидаясь что ответят. Он в этой комнате провел столько времени, что здесь действительно подходит словосочетание «родные стены». Насколько это нравится или не нравится Пилецкому его, естественно, не волновало. — Что случилось? — Хочу поговорить с вами о ваших талантах. И сообщениях. Эмоции на лице юноши меняются с запредельной скоростью: от некого страха, до ожидания узнать, что же думает Мартын Степанович о его творчестве, которое и застывает на его лице. — И как вам? — почти с усмешкой спрашивает «баранья башка». — Нравится? — Вас, Пушкин, критиковать мало. — уж до боли серьёзно отвечает «мисье надзиратель». — Если и станете известным, то вашим фанатом лучше не слышать то, что слушал я все это время. Но я по другому поводу вас пригласил. И Пилецкий должен был договорить. В миллионный, нет, миллиардный раз рассказать снова о «спаме», как не стоит отвлекать преподавателей своими «глупостями». Добавить что один раз — забавно, даже он готов признать. Пять — уже надоедает. Больше десяти — уже дикость. — Если не нравится, то почему слушали? И тут Мартын Степанович замер. Вопрос Александр задал с лёгкой насмешкой, но с какой-то пугающей искренностью. И это на секунду выбивают землю из-под ног. И правда. Почему он слушал? Почему не удалял эти бесконечные аудиосообщения сразу, как только они приходили? Почему слушал от начала и до конца? Почему, чёрт возьми, каждый раз возвращался к ним, закатывая глаза конечно, но всё же нажимая «воспроизвести»? — Пушкин, вы… — начал он, пытаясь вернуть себе привычную твёрдость. — Откуда я мог знать что вас там не режут? Вдруг в одном из этих сообщений важное, а я бы проигнорировал потому что вы, видите ли, достали меня своими «рифмами». — Мне нравится как вы думаете что в случае опасности я бы связался с вами, — перебил Александр, и его глаза, всегда такие дерзкие, казалось, достигли пика наглости. Он шагнул ближе, сокращая расстояние между собой и преподавателем, который невольно отступил к столу. — Если бы вам было так противно, вы бы давно меня заблокировали. Но нет ведь. Вы слушали. Пилецкий почувствовал, как жар поднимается к щекам. Это было невыносимо — быть будто загнанным в угол этим мальчишкой. (Сколько у них лет разница? Почти двадцать? И это его в угол зажимают? Стыдоба). Он открыл рот, чтобы возразить, чтобы сказать что-то резкое, поставить Пушкина на место, но слова застряли в горле. Александр смотрел на него с такой уверенностью, будто готовится напасть. — Пушкин, прекратите, — наконец выдавил Мартын Степанович, стараясь звучать строго, но голос звучал скорее устало. — Это не игра. Вы переходите все рамки. — Мне эти рамки совершенно не интересны. — громко ответил Александр. И прежде чем Пилецкий успел осознать, что происходит, а уж тем более ответить, Пушкин сделал ещё один шаг вперёд, оказавшись совсем близко. Всё произошло в одно мгновение. Александр, с той же дерзкой решимостью, что всегда горела в его глазах, внезапно привстал на носочки и прижался губами к губам Мартына Степановича. Это был решительный, но совершенно не умелый поцелуй. Так могут целоваться только глупые и отчаянно влюблённые подростки которые сначала думают, потом делают. Только такие как Пушкин. Правда долго это не продлилось: Александр тут же отстранился, пытаться рассмотреть эмоции преподавателя. Запомнить каждую деталь на лице мужчины. А Пилецкий застыл. Его разум, обычно такой острый и собранный, превратился в ураган эмоций и мнений. Он, Мартын Степанович Пилецкий-Урбанович, серьёзный и строгий преподаватель, всегда державший себя в руках, вдруг почувствовал, как его лицо заливает жар, а сердце колотится так, будто готово выпрыгнуть из груди. Он был… смущён. Нет, не просто смущён — он был в… шоке. Его ладони за спиной, лежавшие на столе, дрожали, очки сползли к носу, но взгляд был зациклен на Александре. Весь мир исчез. Оставив только этого нелепого, не умеющего целоваться, мальчишку. Который сейчас улыбался, глядя на забавную (по его мнению) реакцию мужчины. — Пушкин… — выдохнул он, и его голос, обычно такой серьёзный и твёрдый, звучал растерянно. Не успел он сказать что-то еще, как Александр снова прижался губами к губам Пилецкого. Как будто осознал что одного раза крайне мало за столько месяцев «страданий». Чтобы точно запомнить ощущение чужих сухих, тонких и обкусанных губ, вспоминая об этом перед сном. Это снова продлилось ненадолго, но все так же упёрто, как впринципе только и умеет Александр. Тут уже Мартын окончательно теряет дар речи, как и свою броню «серьёзности». Он лишь молча смотрит на Пушкина, хлопая глазами. Тот тоже молчит. Молчание в кабинете становится почти осязаемым, будто воздух сгустился от неловкости и невысказанных слов. Мартын Степанович, всё ещё прижимаясь спиной к столу, смотрит на Александра, и его лицо — то ещё произведение: румянец на щеках, широко распахнутые глаза и слегка приоткрытый рот, который так и не может выдать ни звука. Его привычная маска строгого рассыпалась в пыль, оставив вместо себя просто человека — растерянного, ошеломлённого, совершенно не готового к тому, что только что произошло. Дважды. Наконец, оттолкнулся от стола, он пытается собрать остатки своего достоинства. Его очки всё ещё сидели криво, а руки, которые он поднял, чтобы поправить их, слегка дрожали. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — что угодно, хоть слово, чтобы вернуть контроль над ситуацией, — но в голове был полный хаос. Злость, смущение, шок и… что-то, чему нельзя было дать чёткого названия, смешались в одно невыносимое чувство. — Пушкин, вы… — начал он, но голос сорвался, и он замолчал, яростно глядя на юношу. — Вы хоть понимаете, что вы натворили?! Александр, вместо того чтобы ответить, вдруг хмыкнул, будто ситуация была не катастрофической, а просто забавной. Его взгляд скользнул по Пилецкому, от очков до всё ещё румяных щёк, и он, кажется, решил, что отступать уже поздно. Но и оставаться здесь, под этим взглядом, который обещал бурю, было явно не лучшей идеей. — Знаете, Мартын Степанович, — сказал он, делая ещё один шаг назад, к двери, — я, пожалуй, пойду. У меня дела. Важные. Супер пупер важные! — Стоять! — рявкнул Пилецкий, наконец обретая голос, полный злости и возмущения. Его кулаки сжались, и он сделал шаг вперёд, будто собираясь не то чтобы ударить, а прибить мальчишку на месте. . — Вы… вы посмели… это сделать дважды, и хотите теперь просто уйти?! Но Александр, вместо того чтобы испугаться, вдруг рассмеялся — коротко, нервно, но с той же дерзостью, что всегда его выручала. И сам ничего не ответив, тем более не дав Пилецкому договорить что нибудь, Пушкин рванул дверь на себя и выскочил из кабинета, как угорелый. Его шаги гулко застучали по коридору, а за спиной остался только звук захлопнувшейся двери и оглушительная тишина. Мартын Степанович остался стоять посреди кабинета, всё ещё глядя на дверь, будто надеясь, что Пушкин вернётся и… что? Извинится? Объяснится? Сделает это снова? От этой мысли Пилецкий яростно потряс головой, пытаясь выкинуть её из головы. Его лицо пылало, а сердце всё ещё колотилось, как после марафона. Он медленно опустился на стул, сжимая виски пальцами, и пробормотал себе под нос: — Мерзавец… наглый, бесстыжий… прибью на месте! Злость кипела в нём, но она была какой-то странной, смешанной с другим чувством. Он стукнул кулаком по столу, отчего карандаши и бумаги подпрыгнули, и выдохнул, пытаясь успокоиться. Но перед глазами всё ещё стоял Пушкин — его дерзкая улыбка, нелепый, неумелый поцелуй, и этот наглый побег. От мыслей отвлекает полученное сообщение. Пилецкий быстро, хотя все еще с злостью в действиях, берёт его в руки, чтобы понять кто пишет, но замерает, глядя на экран. Там всё ещё было открыто последнее сообщение от Пушкина — очередная аудиозапись, отправленная вчера вечером, которую мужчина, однако, еще не послушал. И она кажется намного больше важной, чем Малиновский, который пишет о рабочих вопросах, меж тем спрашивая почему Мартын Степанович в сети, но не отвечает сразу же, как это делает обычно. «Извините, господин директор, не могу ответить, пытаюсь пережить поцелуй, и не один, с конкретным бараном. Поговорим позже.» Пилецкий стиснул зубы, несколько секунд борясь с настолько глупым и иррациональном желание нажать на «воспроизвести», что можно с ума сойти. И на Малиновского плевать, и на Куницына, и на всех учителей и учеников вместе взятых. Кроме одного конкретного. Который пришёл, разгромил и перевернул своим неаккуратным действием, и сбежал. — Нет, — сказал он сам себе, убирая телефон подальше в карман брюк. — Хватит. Это уже слишком. Этот год пройдёт крайне интересно тяжело