Not my type

Felicity – Azizphonk

I – Alex Lustig

Forever – bxkq, KXIRUN

      – Напомни мне, зачем я на это согласился?       Юнги раздражённо закатывает глаза и толкает дверь кофейни, входя в уютное и тёплое помещение после холодной улицы. Над его головой звенит колокольчик, а ветер в последний раз лижет его взъерошенную причёску:       – Потому что ты дуб дубом и не можешь написать желаемую заказчиком музыку к тексту.       Намджун недовольно поджимает губы, смотря на коллегу сверху-вниз:       – Иди ты нахер. Я не дуб дубом. Просто в данном случае я никак не могу прочувствовать мелодию.       – А я что не так сказал? – Мин оборачивается на Джуна через плечо и ухмыляется. Тот с трудом давит порыв дать грёбаному шутнику по затыльнику.       Кафе довольно просторное, хоть снаружи и кажется небольшим, и довольно уютное: бежевые стены с неброскими картинами и лианами искусственных цветов кажутся почти мягкими в свете неярких ламп, свисающих с потолка прямо над столами, а диванчики так и манят сесть на них одним своим видом.       Юнги идёт к кассе, быстро делая заказ, и направляется куда-то вглубь помещения, бросив через плечо:       – Ты платишь, – и исчезает за углом.       Ким недовольно цокает, но оплачивает чужие круассан и какой-то дерьмовый травяной чай, а себе берёт сок со льдом, попросив баристу принести напитки, после чего направляется на поиски коллеги, который обнаруживается за самым дальним угловым столиком, прятавшимся за огромным фикусом. Юнги сидит лицом к проходу и кому-то что-то активно рассказывает – должно быть, тому самому “знакомому”, невидному из-за растения. Намджун только успевает заметить чьи-то руки, аккуратно держащие ручку над ежедневником в линию, где до прихода Мина явно велись какие-то активные записи.       – Джун, чё замер? – Юнги высоко поднимает кисть и почти кричит, подзывая Кима, а тот в свою очередь отмечает как от его возгласа дёргается незнакомец определённо недовольный чужим поведением.       Намджун подходит ближе.       – Так, – Мин встаёт из-за стола и незнакомец тоже, – Ким Сокджин, это Ким Намджун, мой коллега по работе, которому безумно сильно нужна Ваша профессиональная помощь. Ким Намджун, это Ким Сокджин, проверенный и хороший психолог с кучей дипломов и прочей бумажной волокитой.       Джун невольно пробегается глазами по худой фигуре и мешковатой вязаной синей кофте после чего смотрит в спокойное и почти меланхоличное бледное лицо, а затем глубоко кланяется:       – Рад знакомству.       – Взаимно, – Джин также кланяется в ответ, после чего садится и быстро захлопывает ежедневник.       Юнги теснится на своём месте, чтобы рядом мог сесть Намджун.       – Итак, – Сокджин переплетает пальцы между собой, укладывая их на стол, и внимательно всматривается в сидящих напротив мужчин. – Господин Мин сказал, что Ваша просьба ко мне довольно специфическая и на самом деле не требует моих непосредственных профессиональных навыков, как он ранее выразился, поэтому я хочу понять что конкретно вам от меня нужно? – склоняет голову к плечу и щурит глаза.       Намджун кашляет, прочищая горло, и неловко начинает:       – В общем, мне необходимо написать мелодию к песне, но заказчик никак не может получить то, что хочет услышать. Она уже и напевала и примерно прикидывала ноты, но всё не то. После пятой попытки у нас состоялся серьёзный разговор и, ну, она в общем сказала, что мелодия должна звучать как, кхм, стон души? – неопределённо машет рукой в воздухе, смотря в потолок. – Я попробовал ещё раз, но безуспешно. Она дала мне ещё одну попытку, иначе уйдёт к этому придурку, – тычет в сторону Юнги пальцем. – И теперь это дело принципа, – недовольно хмурится, смотря на ухмыляющегося Мина.       Губы Джина трогает едва заметная улыбка:       – И Вы обратились за помощью к тому, кто является потенциальным исполнителем Вашего клиента, если Вы не справитесь? – в его голосе будто бы скользит насмешка, но настолько неуловимая и едва различимая, что Джун с трудом её различает, когда кивает:       – Я облазил миллион сайтов в поисках чего-то, что может мне помочь, а Юнги предложил попробовать поговорить с психологом, когда узнал о моей ситуации, и сказал, что у него есть один знакомый на примете, – тяжело вздыхает и откидывается на спинку дивана.       Именно в этот момент к ним подходит бариста, принося их заказ. Намджун скомкано благодарит её забирая свой стакан.       – Повторите, пожалуйста, Хаюн-щи, – Сокджин тихо окликает девушку и мягко ей улыбается. Та смущённо кивает, забирая чашку и небольшой чайник, и уходит.       Джун невольно наблюдает за спокойным лицом Кима, подмечая его плавные и почти ленивые движения – создаётся впечатление, что Джин словно парит в пространстве, чётко ощущая каждый свой жест как соприкосновение с миром. Намджуну кажется странным, что он подмечает это, хотя обычно ему нет никакого дела до поведения окружающих.       – Я понял Вашу проблему, – Сокджин наконец переводит глаза на задумчивого собеседника и краем глаза подмечает как Юнги остервенело жуёт свой круассан, раскидывая по столу крошки. – Однако я не понял что Вы хотите от меня.        Намджун набирает в лёгкие как можно больше воздуха, собираясь с мыслями, но тут же закашливается, потому что Мин с силой двигает локтём ему в бок и гадко хихикает. Джун бросает на него хмурый взгляд, потирая ушибленное место.       – Господин Мин, – Джин закатывает глаза и осуждающе, почти по-родительски, смотрит на Юнги, скривив губы.       Тот только жмёт плечами и наконец доедает круассан, после чего принимается собирать крошки со стола и закидывать их в рот, отчего Намджун с Сокджином синхронно хмурятся, явно выражая лёгкое отвращение к подобному поведению.       – Чё? – безапелляционно спрашивает Мин, смотря на них. – Говорите свои важные разговоры. Дайте поесть.       Джун снова прокашливается, неуверенно начиная:       – Я бы хотел несколько сеансов с Вами. Но без мозгоправства, а просто с разговорами.       Джин скептически выгибает бровь:       – Я психолог. Не психотерапевт. Вы вообще знаете в чём отличие?       –Да, – уверенно кивает и Сокджин хмыкает:       – Сомневаюсь. Но я Вас понял. Могу попробовать помочь Вам, однако никаких гарантий дать не могу. И, поскольку, фактически, это будет обычный сеанс, всё это не за “спасибо”, конечно. А по обычной цене.       Намджун согласно кивает:       – Конечно-конечно. Меня всё устраивает. Только, кх, я бы хотел, чтобы сеансы проходили не в клинике, а где-то ещё, – он немного напряжённо всматривается в удивлённое лицо, боясь отказа. Однако, на удивление, Джин кивает:       – Ну, хорошо. Когда Вы готовы начать?       К ним быстро подбегает бариста, ставя возле Сокджина чайник и чистую кружку. Она извиняется за задержку и, получив благодарность, убегает обслуживать клиентов. Джин берёт чайник и тонкой струйкой, от которой идёт пар и терпкий запах трав, наливает напиток.       Джун завороженно следит за размеренными движениями, вслушиваясь в плеск жидкости и невольно замирает в моменте, следя за тем, как Сокджин сосредоточен на ощущениях тяжести посуды в его руках и запахе чая. Намджун чётко видит чужую погружённость в себя и немного удивляется тому, как Джин сосредотачивается на каждом своём действии, взаимодействуя с миром так, словно он не имеет значения, ведь важно лишь то, как он ощущает этот мир. Джун совсем не такой.       – Чё молчишь? – Юнги снова пихает мужчину в бок и ухмыляется. – Влюбился, что ли? Намджун выпадает из транса и недовольно цыкает на коллегу, подмечая как аккуратно Сокджин опускает чайник на стол.       – Хоть сейчас. Пускай только этот идиот свалит, – он пихает колено Мина под столом своим и тот хмыкает.       – Ой-ой, какие мы обидчивые, – Юнги встаёт из-за стола и тянется. – Ну, раз так, то я пошёл. И без меня разберётесь, – подмигивает хмурящемуся Джуну и быстро ретируется.Слышно как вдалеке звенит колокольчик.       – Вот же, – Намджун скрещивает руки на груди, недовольно смотря на пустую тарелку из-под круассана. – Приходил только поесть за мой счёт.       Джин тихо вздыхает, делая глоток горячего чая:– Не стоит этому удивляться. Он сам по себе такой. Думаю, Вы лучше меня это знаете, – пальцами свободной руки водит по поверхности стола, вырисовывая круги, будто пытается ощутить его фактурность. – Кхм, так если Вы готовы начать сейчас, то прямо здесь? Или Вы хотите переместиться куда-то в другое место? – отставляет чашку и смотрит собеседнику прямо в глаза внимательным умиротворённым взглядом.       – Здесь сойдёт, – откидывается на спинку дивана и закидывает нога на ногу, расслабляясь; ведёт плечами, когда Сокджин скользит взглядом по его лицу и позе, должно быть, пытаясь определить какой к нему нужен подход (или как там называются эти психологические штучки).       – Вы хотите начать или просто посидеть со мной в тишине?       Джун удивлённо хлопает глазами:       – Чего? А смысл от молчания? Это вроде сеанс, а не сиеста.       Джин мягко улыбается и обнимает тёплую кружку ладонями:       – Дело не в смысле. Дело в Вашем комфорте.       – Ну, – Намджун ёрзает на диванчике, прислушиваясь к ощущениям, – мне нормально.       И снова этот взгляд – спокойный, чуть насмешливый, почти снисходительный:       – Я не о том где и как Вы сидите. Я о том, что Вы чувствуете сидя здесь, напротив меня. Что Вы чувствуете смотря на меня и говоря со мной, – замолкает, делая глоток из чашки. – И нет такого понятия “нормально”. Его придумали, чтобы не отвечать на поставленный вопрос. Есть только два состояния: “хорошо” и “плохо”. Вам хорошо или плохо?       Джун чувствует как в груди что-то болезненно сжимается – перед глазами проносится неудачное утро, когда он не только проспал и опоздал на встречу с клиентом, но умудрился пролить себе на штаны кофе, а ещё он совсем недавно потерял паспорт и его всё ещё восстанавливают, и совсем недавно у него заглючил компьютер и результат его недельной работы просто стёрся, пришлось начинать всё сначала…       – Всё хорошо, – Намджун улыбается как можно шире и жмёт плечами.       Сокджин вздыхает:       – Вы можете врать, если хотите, но тогда далеко мы не уйдём.       Джун хмурится и покусывает щёку изнутри.       Они молчат.       Спустя почти пять минут тишины Джин неожиданно спрашивает:       – Вы сказали, что музыка должна звучать, как “стон души”. Неужели Вы никогда такого не чувствовали? – подпирает кулаком подбородок и вглядывается в недовольное лицо.       Намджун в очередной раз жмёт плечами:       – У меня были тяжёлые времена, но это не заставляло меня чувствовать себя жалким.       Сокджин роняет смешок:       – Причём тут “жалость”? Вы думаете, что проявление слабости – это жалко?       – Что?.. Нет, я не то имел ввиду! – немного напрягается, понимая, что неверно выразился и, возможно, задел не только собеседника, но и половину земного шара.       – Да бросьте, – Джин мягко улыбается. – Вы можете думать что Вам угодно. В конце концов, это влияет только на Вас, потому что остальному миру нет до Вас и Вашего мнения никакого дела, – легко жмёт плечами. – Так Вы думаете, что обязаны быть сильным?       Джун замирает, поражённый простотой чужого тона – будто не Сокджин только что сказал, что целому миру, а значит и человечеству и каждому отдельно плевать на кого угодно:       – Моей семье не плевать на меня. Моим коллегам и друзьям тоже. Люди, которым я помогаю, не всё равно на меня и мою помощь, моё мнение.       – Правда? И кому же Вы помогаете? – Джин подпирает подбородок кулаком и внимательно смотрит на собеседника, сощурив глаза.       Намджун сжимает ладони в кулаки, впиваясь ногтями в кожу:       – Я один из сооснователей фонда по борьбе с раком. И спонсирую ещё пару других.       Сокджин задумчиво смотрит в потолок:       – И правда. Но Вы делаете это ради себя, а не ради них. Вы хотите чувствовать себя важным и ценным в этом мире и используете общественные благо и благодарность в качестве подтверждения собственной важности. Вам хочется, чтобы мир следовал Вашим идеям. Тогда Вы можете осознавать насколько важны для него. Разве нет? – улыбается мужчине, возвращая к нему внимательный взгляд. – Но по большому счёту миру всё ещё всё равно что Вы делаете. Множество людей спокойно живут без благотворительности и чувствуют себя ценными и важными в нашем мире. Но благодаря себе, а не распространению своих взглядов.       Джун скрипит зубами:       – Это Ваше мнение. Оно меня не касается.       – Хм, действительно, – тянется за кружкой с остывшим чаем, делая глоток. – Но ведь Вы сказали без “мозгоправства”, а значит – я не обязан быть тактичным, верно?       Намджун хмурится:       – Но и наглым Вы тоже не должны быть.       – А я был наглым? – Джин выливает остатки чая и смотрит на собеседника, вопросительно выгибая бровь.       – Более чем, – складывает руки на груди, закрываясь, и раздражённо хмыкает.       Сокджин снова улыбается. На этот раз почти нервно:       – Не больше, чем Вы, говорящий, что проявление чувств и слабости – призваны вызвать жалость у окружающих.       Джун закатывает глаза:       – Я уже сказал, что я не то имел ввиду, а Вы!..       – Что? – Джин его перебивает. – Если Вы не то имели ввиду, то не кажется ли Вам, что я тоже имел ввиду не то, что сказал? Вы просто так услышали, – ведёт указательным пальцем по столу, рисуя неясный символ.       – Этот какой-то бессмысленный и бредовый разговор, который ни к чему не ведёт, – Намджун недовольно бурчит под нос, смотря в столешницу. Он слышит тихий хруст тающего льда в его стакане с соком и переводит глаза на него, сосредотачиваясь на сочетании оранжевого сока и прозрачного льда.       – Жизнь вообще штука бессмысленная. И бредовая. Как и всё, что мы делаем. В конце концов конец всегда один, – Сокджин в несколько больших глотков допивает чай и достаёт свой телефон, смотря на время.       – Вы очень странный психолог, знаете? – смотрит на мужчину исподлобья.       Джин неопределённо ведёт плечами, смотря в пустоту перед собой:       – А что, кто-то соответствует стандартам “нормы” на все сто? Знаете такого человека?       Джун тяжело выдыхает и отрицательно качает головой:       – Не понимаю к чему Вы вообще всё это ведёте, – машет рукой между ними и расталкивает лёд в стакане трубочкой, напряжённо поджимая губы.       – У всех разговор обязательно должна быть цель? Иногда, люди просто разговаривают, – жмёт плечами и медленно встаёт из-за стола.       – Вы уходите? Вот так просто? – Намджун недовольно хмурится.              Сокджин кивает, а потом легко подталкивает к нему свой смартфон:       – Дайте мне свои контакты. Напишите, как будете готовы для следующей встречи. К тому же, мне уже пора, – получив чужой номер телефона, тут же пишет мужчине в одной из социальных сетей, после чего прячет свой ежедневник в небольшой сумке, которую берёт с края дивана, и уже разворачивается, но замирает, смотря на всё ещё растерянного Джуна через плечо. – Подумайте о том, что у всех людей боль разная. И что “крик” от неё тоже может быть разным. Многие не такие сильные как Вы и их легко могут ранить самые простые вещи.       Намджун озадаченно хлопает глазами и неясно мычит, пытаясь уложить чужие слова в сознании.       – До свидания, господин Ким, – Джин уходит, оставляя новоиспеченного знакомого в глубоких размышлениях.       Джун никогда не считал, что у него есть какие-либо проблемы с общением, а тем более с эмпатией, но теперь ему кажется, что порою он был и есть слишком резок с некоторыми людьми, ведь когда человек делится своими бедой, чувствами, это не всегда значит дать совет или ляпнуть простое “ты справишься”. Иногда нужно просто побыть рядом, обозначив своё присутствие и готовность помочь, не более. А Намджун отчего-то всегда считал, что любая слабость со стороны окружающих требует от него немедленных действий – будь это ободряющие слова, непрошенный совет, ненужная точка зрения или попытка сделать мир менее несправедливым. Интересно, почему он вообще решил, что обязан делать мир лучше и справедливее, несмотря ни на что? С чего он взял, что должен положить на это всю свою жизнь, отодвинув собственные комфорт и отдых на задний план? И отчего он оценивает собственные успех и благополучие по общественным меркам, не задумываясь о внутренних ощущениях?       Почему-то некоторые вещи не осознаёшь, пока кто-то тебе их не скажет и именно это и произошло с Джуном. Он не понимал чего-то ценного и важного, даже не задумывался об этом, пока его не ткнули в это лицом. И, отчасти, ему было стыдно за свою “моральную слепоту”, потому следующая встреча была назначена уже на следующей неделе и была такой же странной, неловкой и в тоже время до ужаса интимной, будто Сокджин шептал ему на ухо прописные человеческие истины: вроде и очевидные, но отчего-то до ужаса сложные, когда дело доходит до практики. Намджуну было неприятно слушать некоторые из чужих мыслей, некомфортно и стеснительно, но в тоже время до ужаса интересно – простые вопросы ставили его в тупик, воодушевлённые и яркие аргументы с его стороны в некоторых вопросах сталкивались со спокойными контраргументами Джина. И Джун спотыкался. Снова и снова. Раз за разом, чувствуя как в его устоявшейся картине мира вырисовываются незнакомые ранее фигуры и появляются новые краски. Он начал больше следить за людьми, больше думать и больше оценивать их отстранённо и холодно, как это делал Сокджин, чтобы не оценивать чужие поступки и чувства через призму собственного восприятия. У Намджуна это пока что не очень хорошо получалось, но ему казалось, что он делает успехи. А ещё он заметил, что невольно следит за Джином и его движениями, подмечая, как тот касается вещей вокруг, словно пытаясь прощупать структуру и почувствовать каждый материал. Сокджин сам не осознавал, как завораживающе взаимодействовал с миром, погружаясь в каждое своё движение настолько, что будто бы сливался с обстановкой, людьми или вещами вокруг. Он так плавно входил в любое место, что становился неотъемлемой его частью, при этом оставаясь собой. И это завораживало.       А главное – новые чувства лились из Джуна новой музыкой. Он не только продолжил работать над злосчастным заказом, но и написал несколько новых композиций и даже пару текстов, которые в итоге выкупили. Ему чудилось будто он идёт в темноте на ощупь, заново познавая мир не с помощью глаз, а используя руки, и потому так странно себя ощущает, отчего его работы понемногу меняются, приобретая незнакомые оттенки чувств.       Юнги это, конечно же, заметил и даже отпустил несколько не очень уместных шуток по поводу “психологической музы”. Намджун сначала вспылил, как делал обычно, а потом неожиданно успокоился и странно посмотрел на Мина, вглядываясь в улыбающееся лицо. Юнги тогда назвала его “придурковатым чудиком” и свалил.       – Кажется, без мозгоправства всё же не получилось, – Джун тяжело выдохнул, замирая напротив здания клиники, где работал Сокджин. Последний попросил подъехать к нему на работу, чтобы прямо на месте определиться с местом, где пройдёт их уже седьмой “сеанс”. Отчасти Намджун ждал этого с предвкушающим трепетом, а отчасти боялся новых мыслей и чувств, которые скорее всего вызовет предстоящая встреча. За всё это время Джун не изменился внутренне, оставаясь самим собой, однако обнаружил в себе новые, ранее неизвестные интригующие стороны, с которыми пытался научиться обращаться. Конечно, два месяца слишком малый срок для принятия неожиданно возникших чувств, но с другой стороны – целых два месяца (к). Целых два месяца Намджун познаёт себя и свои мысли, мир вокруг и людей так, как никогда раньше: заинтересованно и почти восторженно, словно ребёнок, впервые вышедший в социум. Собственно, и сам социум в его глазах теперь выглядит немного иначе…       Джун неловко топчется неподалёку от клиники и решает поискать парковку, на которой, как говорил ему Сокджин, его будут ждать. Та обнаруживается за зданием на небольшом огороженном закутке, где немногочисленные автомобили свободно стоят неровными рядами. Намджун пытается разглядеть нужный, когда отвлекается на громкий разговор. Из здания, торопясь, выходит явно раздражённый Джин, чьё лицо непривычно перекошено злобой. За ним бежит какой-то мужчина, что-то яростно объясняя. Сокджин выглядит взволнованным, недовольным и взбешённым. Он замирает на краю парковки, поворачиваясь к собеседнику, и возмущённо взмахивает руками, что-то говоря.       Намджун недолго наблюдает за разворачивающейся картиной, а потом решает подойти ближе, потому что представший перед ним диалог совсем не выглядит дружелюбным.       – Кихун, ради всего святого, сколько это будет продолжаться?! Ты так и будешь меня доставать? – Джин хмурится, крепко сжимая лямку сумки и поджимает губы.       Джун невольно замирает, всматриваясь в то, как легко Сокджин окунается в момент, становясь его частью, но при этом явно не испытывая привычного спокойствия от происходящего.       – Пока ты не согласишься всё вернуть, – он подходит к мужчине ещё ближе, почти нависая над ним. – У нас же всё было так прекрасно. Почему ты?..       – Прекрасно?! – Сокджин взрывается, крупно дёргаясь. – Да ты издеваешься надо мной! Как у тебя вообще язык поворачивается назвать наши отношения “прекрасными”? – его голос становится до жути грубым, переполненным яростью, а глаза блестят от негодования.       – Ты понятия не имеешь чего лишился. И ты это прекрасно знаешь, ведь кто вообще согласится быть с тобой, м? Таким отвратительным и грязным. Тем более в этой стране, сладкий, – касается его локтя, мягко сжимая, и приподнимает уголки губ в снисходительной улыбке.       Джин замирает, ужаленный прямо в сердце, и смотрит на Кихуна потерянным щенком, пока в голове болезненно пульсируют чужие слова.       У Намджуна всё внутри переворачивается. Он мгновенно преодолевает оставшееся между ними расстояние, подходя к Сокджину сзади, и крепко обхватывает его талию, притягивая к себе:       – Привет, – очаровательно улыбается ошарашенному мужчине и впивается пальцами в его бок. – Пришёл за тобой, как и договаривались. А кто твой друг? – переводит глаза на хмурого мужчину.       – Он мне не друг, – автоматически поправляет Джин и тут же смущается, понимая, что звучало как-то странно и двусмысленно.       – М. Бывший? Тот самый? – Джун склоняет голову к плечу, разглядывая так называемого Кихуна, который мгновенно вскипает, недовольно поджимая губы:       – Что значит “тот самый”?       Намджун невинно хлопает глазами и криво улыбается:       – Хм, ну, тот, который…       – Перестань, – Сокджин накрывает чужую руку на своей талии ладонью и сжимает. – Просто пошли. Он того не стоит, – отстраняется и тянет мужчину за собой. Джун не сопротивляется, лишь насмешливо фыркает, поглядывая на ошарашенного и злого Кихуна, провожающего их внимательным взглядом.       Джин тащит Намджуна к стоянке и шарится в сумке, ища свои ключи. Его руки дрожат, а глаза нервно бегают по сторонам – и непонятно от паники или с трудом сдерживаемой ярости. Когда машина наконец разблокирована, Сокджин замирает у двери и испуганно смотрит на Джуна:       – Тебе лучше побыть на улице.       Тот незаметно смотрит в сторону и отрицательно качает головой:       – Кихун всё ещё наблюдает за нами. Не уверен, что это хорошая идея. Садись, хён, – залезает на заднее сиденье, а следом за ним и Джин, который с силой хлопает дверью, подмечая, что за ними и правда пристально следят.       – Блять, – Сокджин прикусывает дрожащие губы почти до крови, впиваясь глазами в тёмную фигуру Кихуна, и сжимает пальцы на сумке, отчего та почти скрипит. – Сука. Блять. Я не могу.       Намджун обеспокоенно следит за нервным Джином и придвигается ближе, осторожно касаясь его бедра своим:       – Всё нормально, хён. Ты можешь не сдерживаться. Я буду в порядке. Отпусти себя.       Сокджин рвано выдыхает и наклоняется вперёд, ударяясь лбом о подголовник водительского сиденья – срывается:       – Сука! – почти кричит, жмурясь до звёзд перед глазами, и хрипит. – Блять, ненавижу. Чтоб он сдох! Зачем только пришёл?! – ударяет сиденье кулаком и шипит от лёгкой боли, после чего бьёт снова. И снова, снова и снова. Джин колотит мягкую обивку кулаком и собственным лбом до тех пор, пока не выдыхается: его влажные ресницы подрагивают, пальцы почти цепляются за ткань, а дыхание прерывается.       Джун напряжённо хмурится и тянется к старшему:       – Всё будет хорошо, хён, – касается его плеча и неуверенно тянет ближе, давая возможность отстраниться, но Сокджин не сопротивляется – падает безвольной куклой в чужие руки и затихает. – Он сделал тебе больно, – и это не вопрос, потому что Намджун уверен, что такое состояние не может возникнуть на пустом месте, ведь Джину страшно. До ужаса страшно. Он пытается спрятаться за гневом, но тот быстро потухает подобно спичке, оставляя лишь испуг, который перерастает в панику, сковывающую в клетку.       Сокджин дрожит и задыхается, цепляя ртом воздух, безвольно шевелит пальцами словно в желании схватиться за что-то, но у него не хватает на это сил, и он просто остаётся в тёплых объятиях Джуна, позволяя держать себя. Намджун ничего не говорит и не делает, просто ждёт и остаётся рядом: даёт время успокоиться, потому что знает, что паническую атаку лучше просто пережить, чем отодвигать её в закрома, постепенно накапливая напряжение, которое однажды прорвётся сквозь выстроенную дамбу, снося всё на своём пути…       Постепенно Джина отпускает. Через полчаса он наконец делает полноценный вдох и смущённо ёрзает в объятиях:       – Прости, – голос его хрипит, слова даются ему с трудом, но всё же срываются с языка тихим шёпотом.       Джун непонимающе хлопает глазами:       – Что?       – Ты, – Сокджин прокашливается, – не должен был этого видеть.       “Вы думаете, что проявление слабости – это жалко?”       Намджуна передёргивает. Он невольно крепче сжимает старшего, стискивая зубы до скрипа: за время их общения он постепенно начал менять свою точку зрения относительно некоторых вещей – например, относительно чувств и их проявления. Раньше ему казалось, что показывать свою боль малознакомым не приближенным людям это непозволительно, но теперь считал, что это сила, ведь какую нужно иметь смелость, чтобы, несмотря на страх возможной реакции отпустить себя и дать волю эмоциям.       Джин мог настоять и выгнать Джуна из машины, мог попросить отвернуться и заткнуть уши, но просто разрешил остаться, позволил себе довериться малознакомому человеку и отпустил свои потаённые страхи на волю, позволяя им прорвать стену между ними.       – Не должен. Но не потому, что это слабость. А потому, что не заслужил такого доверия. Мне жаль, хён. Мы не настолько близки, чтобы ты мне так доверял, но всё же это случилось, поэтому, – Намджун жуёт нижнюю губу, раздумывая, но в итоге решается: – позволь помочь. Хотя бы немного. Сейчас тебе лучше не вести машину, а у меня нет прав. Давай я вызову такси и провожу тебя до дома?       Сокджин медленно отстраняется и кивает:       – Хорошо, – отводит взгляд и отодвигается, вновь создавая дистанцию. Его пальцы задумчиво оглаживают обивку сиденья, а глаза блуждают по миру за окном. Он словно вновь погружается в место, растворяясь в нём, но на этот раз это похоже не на гармонию, а на побег от реальности.       Джун ничего не говорит по этому поводу, только аккуратно уточняет адрес, вызывая машину. Автомобиль Джина приходится оставить на парковке у его работы. До квартиры Сокджина едут они относительно недолго и в напряжённой тишине, полной зависшей в воздухе неловкости, которую чувствует, кажется, даже водитель, поэтому включает на фон тихую музыку в тщетных попытках разрядить обстановку.       По приезду Намджун расплачивается и следует за идущим нетвёрдой походкой Джином к нужному зданию. Он старается быть незаметной тенью, но всё равно присматривать за мужчиной, пока они поднимаются на нужный этаж. Когда Сокджин вводит код от двери, Джун замирает неподалёку, неловко перекатываясь с пятки на носок:       – Кхм, – прокашливается, привлекая к себе внимание, – надеюсь, ты будешь в порядке, хён. Ну, я пойду? – указывает большим пальцем себе за спину и сталкивается с потухшим взглядом Кима:       – Ты не хочешь, – стискивает ручку двери, – зайти?       Намджун замирает, удивлённый, но быстро приходит в себя и жмёт плечами:       – Только если ты сам этого хочешь, – сейчас кажется неуместным продолжать их встречу, поэтому он согласится только если Сокджину это необходимо, а судя по его уверенному кивку это именно так. Возможно, он не хочет оставаться один.       Квартира у Джина небольшая, но уютная, свободная от лишних деталей и ярких цветов. Она ощущается такой же спокойной как её владелец и почему-то кажется мягкой, как пушистый тёплый плед. Может как раз и из-за пледа, в который Сокджин укутывается почти сразу после того как переодевается и моет руки – помещение тут же преображается, будто меняясь под хозяина, и окутывает сжавшуюся на диване фигуру уютными подушками.       Джун неподвижно сидит на другом конце от Джина и оглядывается, подмечая интересные ему детали в духе книг по психологии и и маленьких суккулентов на небольшом рабочем столе вместе с ежедневником.       Молчание затягивается и Намджун пытается начать привычный им диалог с чего-то обыденного и простого, задавая первый вопрос:       – Принести тебе воды? – “Идиот, это его квартира”.       Но Сокджин, на удивление, кивает и вяло указывает в сторону маленькой кухни. Джун ориентируется довольно быстро и уже через пару минут Джин держит в руках стакан, остужая о его холодные бока дрожащие от напряжения пальцы. В этот раз Намджун садится чуть ближе.       – Кихун был плохим партнёром, – Сокджин рассеянно катает воду в стакане, следя за её движением. – Он вечно указывал на выдуманные им же недостатки, был до ужаса груб и в постели, и в жизни, постоянно злился на всё подряд и буквально заставлял меня верить в то, что кроме него я никому не нужен, – делает небольшой глоток и продолжает: – Не знаю, как я умудрился попасть в такие отношения будучи психологом, но я провёл в них почти восемь месяцев и по итогу, когда смог осознать всё и уйти, мне уже был нанесён почти непоправимый ущерб. Прошло уже полгода, а Кихун всё появляется и появляется, когда ему, видимо, скучно. Он приходит не так часто, как раньше, но каждый раз, когда я его вижу – мне страшно. Страшно, что я не ушёл от него тогда, что я всё ещё там, что мне никогда не выйти из этих отношений. Что они всё тянутся и тянутся. Что это навсегда. Я вспоминаю как он меня обзывал, как говорил, что я никчёмный и бесполезный, как бил во время секса и боюсь снова погрузиться в те моменты так, будто это норма. Я знаю, что мне нужна помощь специалиста и даже был на паре сеансов, но потом просто сбежал, не доведя дело до конца, потому что убеждаю себя в том, что всё хорошо, что мне не нужна помощь и я справляюсь, хотя понимаю, что это далеко не так. Я не справляюсь. По крайней мере не до конца. Мне нужна помощь, возможно, полноценное лечение, но я отрицаю это и цепляюсь за иллюзию прошлого себя – здорового и уверенного в себе, – смотрит на собеседника исподлобья. – Словно это нормально – интересоваться людьми своего пола.       Джун хмурится:       – Если ты думаешь, что мне противно или что-то в этом духе и это был намёк, хён, то ты не прав. Я не осуждаю тебя за это и ты мне не противен. В нашей стране плохо относятся к меньшинствам, но я не из числа этих людей. Тем более, – отводит взгляд, смущённый, его уши краснеют. – У меня был опыт с парнем. И некоторые меня вполне привлекают. Так что мне плевать, если ты гей.       После непродолжительной тишины Джин наконец прерывает неловкое молчание:       – Ясно, – в его голосе слышна улыбка и Намджун осмеливается посмотреть на него, чтобы улыбнуться в ответ.       – Так, – ёрзает на диване и придвигается немного ближе к старшему, разглядывая его, – тебе лучше, хён?       Сокджин кивает, ставя стакан на журнальный столик:       – Благодаря тебе. Я никогда толком       никому не рассказывал что конкретно со мной делал Кихун, просто говорил, что он нехороший человек, но почему-то рассказал тебе. И то, что я сказал это вслух, помогло мне понять ситуацию и взглянуть на неё под другим углом. Возможно, я скоро возобновлю свои сеансы с психотерапевтом немного позднее. Может быть, даже схожу на пару свиданий без мысли, что я никчёмное дерьмо и что никто никогда не захочет меня, – скептически хмыкает, откинувшись на спинку дивана.       Джун внимательно следит за чужим лицом и придвигается ближе, осторожно касаясь чужого плеча в жесте поддержки:       – Хён, забудь о его словах. Единственное никчёмное дерьмо, которое никто никогда не захочет, – это Кихун. Не ты. Ты хороший и красивый. Правда.       Джин смотрит на него уставшими глазами полными невысказанного отчаянья:       – Ты это говоришь только для того, чтобы поддержать меня. Я это прекрасно понимаю. Ты не можешь точно знать, что я хороший. И ты не можешь говорить, что я красивый, потому что у меня обычная внешность и я совсем не подхожу под стандарты внешности.       Намджун крепче впивается пальцами в острое плечо, недовольно хмурясь, и впервые за долгое время смотрит на Сокджина под другим углом: вглядывается в линию прямого носа, очертания пухлых губ и мягких щёк, овал лица; на мгновение задумывается, вслушиваясь в биение собственного сердца и оценивая эмоции и чувства, которые вызывает в нём старший, а после уверенно произносит:       – Может под стандарты красоты Кореи ты и не подходишь, зато для меня ты красивый, – чуть помешкав, Джун наклоняется вперёд, неудобно изгибаясь, и касается чужих губ своими в мимолётном касании. – Может так ты мне поверишь? – для удобства его рука смещается с плеча к шее, касаясь чувствительной кожи, и кончики пальцев улавливают пробежавшуюся по телу Джина дрожь. Последний широко раскрывает глаза и глядит на Намджуна будто на приведение:       – Что ты?..       Джун рассеянно поглаживает тёплую кожу и пытается понять что чувствует Сокджин, когда его пальцы касаются мира, погружая в момент и делая его частью:       – Интересно как ты ощущаешь всё вокруг, когда чего-то касаешься. Ты не замечал, что гладишь стол, посуду, лавку или что-то другое, что под рукой? Будто пытаешься прочувствовать структуру.       Джин судорожно выдыхает:       – Не замечал, – и слегка поворачивает голову в сторону Намджуна. – Но я имел ввиду не это.       – Я знаю, – насмешливо хмыкает. – Просто хотел показать тебе, хён, что ты красивый. И что любой другой мужчина легко сочтёт тебя таким же. Потому что Кихун не прав.       – И как этот “поцелуй” должен был мне помочь? – Сокджин показывает пальцами кавычки и ухмыляется, вопросительно выгибая бровь.       – Меня ты привлекаешь. И любого другого можешь.       Джин несогласно мычит, отводя взгляд:       – Я не могу с тобой согласиться, Джун-щи. Но ты не обязан переубеждать меня. Я должен сам осознать это, а психотерапевт мне с этим поможет.       – Да, – Намджун всматривается в удручённое печальное лицо и внутри что-то щёлкает. – Но, возможно, процесс можно ускорить, – он уверенно сдвигается в сторону и легко садится на чужие бёдра, замирая над сбитым с толку Сокджином. Джун всматривается в открытое удивлённое лицо, снова и снова подмечая мягкие черты, и устраивает ладони на широких плечах, оглаживая их.       – Намджун-щи, ты не… – замолкает на полуслове, ощущая тепло шершавых губ на своих. Джин пытается мягко отсранить Намджуна, но у него не получается. Тот уверенно обвивает его шею и сжимает бёдра коленями, удерживая на месте, не даёт уйти от поцелуя и жмётся всё ближе и ближе.       Постепенно у Сокджина кончается кислород. Он мычит и впивается пальцами в крепкие бока. Джун отстраняется, давая ему вдохнуть, и касается губами мокрого от пота виска:       – Хён, ты хочешь?       Джин вздрагивает от звука чужого голоса:       – Ты не должен. Не обязан. Не надо.       Намджун отстраняется и заглядывает старшему в глаза:       – Я спросил хочешь ли ты. А не что я “должен” делать. Ты хочешь? – обнял ладонями шею, поглаживая кожу под ушами.       Сокджин нервно облизывает губы и смотрит на раскрасневшегося и взъерошенного Джуна во все глаза, рассматривает лёгкий румянец на щеках и потемневший взгляд; вслушивается в манящее тепло растекающееся по телу:       – Да. Хочу.       Мир словно перестаёт существовать. Джин чувствует лишь Намджуна и его касания, поцелуи, слышит ласковые комплименты и тяжёлое дыхание, сходит с ума от нежности и горячей сладости, наполняющей тело и разум. С каждым словом, каждым движением, каждым мгновением, которое Джун проникает ему под кожу, вливается в мысли и смешивает их дыхания – Сокджину становится легче. Давно привычная тяжесть отпускает, освобождая уставшее сердце.       Джин опускается в уютную мягкость и с головой уходит в момент, осознавая себя как нечто почти забытое, что было ещё до Кихуна. Ему казалось, что такой он остался в прошлом, но Намджун достаёт похороненное прошлое из-под завалов и оживляет его, вдыхая жизнь в пустую оболочку.       Поэтому когда утром Джун неловко прощается, уходя, Сокджин вновь ощущает себя пустой оболочкой. Он больше не чувствует себя никчёмной и никому ненужной грязью, но где-то глубоко внутри его мир раскалывается, сосредотачиваясь на одном единственном человеке. Джин с удивлением и ужасом узнаёт, что он хочет быть нужным именно Намджуну, потому что если он способен на такое, не любя, то что будет, если он полюбит? Сокджин думает, что готов свернуть горы ради такой любви, готов сколько угодно за неё бороться и готов истязать себя и тонуть в чувствах снова и снова, пока его собственная симпатия не перерастёт во что-то более крепкое и прекрасное. Джин хочет любить Намджуна (почему-то это кажется ему совсем несложным) и получать любовь взамен.       А сам Джун ощущает как всё внутри него переворачивается, а душа скручивается в болезненный клубок, издавая первый стон. Он звучит так неожиданно и странно в вечном покое, что Намджун срывается. Слёзы льются из его глаз водопадом, а руки дрожат – в этот момент он почему-то вспоминает как хорошо было цепляться за плечи Сокджина и позволять ему вести, как легко было на него положиться и как легко с его помощью Джун смог пропасть в мире, растворившись в моменте, что обычно было ему несвойственно.       Намджун долго думает о случившемся и осознаёт насколько сильно банальная случайность сломала их привычное общение. И от этого ему страшно. Страшно, потому что данную поломку устранять совсем не хочется. Её хочется оставить как некую изюминку и продолжить любоваться ей, возможно, позволяя разрастись. Джун обескуражен и потерян, он чувствует себя загнанным в угол от чего-то ранее незнакомого и неизведанного, что поселяется у него под сердцем и болит-болит-болит. Свою боль Намджун выражает в музыке, позволяя душе кричать и страдать так, как никогда. Он не сдерживается, давая волю каждой искре эмоции, которая в нём зажигается.Спустя неделю мелодию для заказчицы готова. И она звучит как нечто болезненно-прекрасное. Девушка слушает, задержав дыхание, не двигается, а в конце смаргивает с ресниц влагу, когда наконец снимает наушники и смотрит прямо Джуну в глаза:– Она прекрасна, – её голос дрожит, а губы изгибаются в едва заметной робкой улыбке. – Вы… У Вас что-то случилось, да? Вас покинул любимый человек? – она утёрла глаза и постаралась взять себя в руки.       А Намджун замирает, поражённый её словами. Джин? Его любимый человек? Он вслушивается в ускорившееся биение своего сердца и думает о том, как сильно хочет, чтобы Сокджин взял то в руки и обогрел также, как грел Джуна в своих руках, когда они были непозволительно близки. Намджун с трудом помнит что говорил и как вёл себя. Он полностью утонул в сломленном и искорёженном Джине, ощущая такие покой и слабость, что его тело будто воспарило в небеса. Он говорил до ужаса нежные и нелепые вещи, лепетал о том, как ему блаженно и хорошо.       “Чем больше ты даёшь королю, тем больше ему хочется. Возможно, я хочу больше, чем получил, но неужели Джин меня покинул?” – эта мысль ударяет по сердцу кинжалом и Джун сам удивился тому насколько она была болезненной. Весь мир и все цели, к которым он стремился, кажутся бессмысленными и пустыми.       В тот же вечер Намджун находит в себе силы позвонить по знакомому номеру и долго вслушивается в медленные гудки, но так и не получает ответа сколько бы не ждал. От этого всё внутри болезненно сжимается, а глаза щипет:       – Почему, почему так больно?       Неожиданная трель звонка пугает, Джун снимает трубку.       – Привет, – голос Сокджина на том конце мягкий и спокойный. – У меня был клиент, вот, только что ушёл, я сразу перезвонил. Что такое?       Намджун не может сдержать улыбки, мгновенно пропитавшись чужим спокойствием:       – Привет, хён. Ты свободен завтра вечером? Можем выпьем по чашке чая в том кафе, где познакомились?       Джин чем-то шуршит на том конце:       – У меня последний клиент уйдёт в полдевятого. Кафе работает до десяти. Тебя устроит?       – Конечно, хён. Конечно.       Джун одевается также, как в их первую встречу, и даже приходит чуть позднее, чтобы прочувствовать прошедший момент под другим углом. Он направляется к тому же столику, замечая чьи-то руки, аккуратно держащие ручку над ежедневником в линию. Однако на этот раз он знает чьи они.       Когда Намджун медленно садится напротив, он невольно пробегается глазами по худой фигуре и мешковатой вязаной синей кофте после чего смотрит в спокойное и почти меланхоличное бледное лицо, которое тут же меняется. Сокджин ему улыбается, приветсвуя:       – Здравствуй.       Джун изгибает губы в улыбке в ответ:       – Привет.       Они замолкают. Тихий шум мира вокруг заполняет тишину уютным шелестом.       Джин плавно, почти лениво, ведёт пальцами по столу – создаётся впечатление, что он словно парит в пространстве, чётко ощущая каждый свой жест как соприкосновение с миром. Намджун наблюдает за этим, любуясь моментом:       – Мелодия готова.       Глаза Сокджина расширяются, а после тускнеют, лишаясь блеска:       – Оу, – замирает статуей.       Джун вглядывается в пустое опечаленное лицо и тянется к чужой кисти, накрывая её своей:       – Но я бы хотел и дальше общаться с тобой, хён. Но, – поглаживает тыльную сторону чужой ладони, – просто так. Без оплаты и прочего. Если ты сам, конечно, хочешь, – смотрит на их руки, напряжённо ожидая ответа.       Джин смещается, отнимая кисть, и Намджун судорожно выдыхает, поджимая губы, а в следующее мгновение поражённо замирает, смотря в мягкое выражение лица напротив, когда их пальцы сплетаются.       – Конечно. Я с радостью, – Сокджин смотрит Джуну прямо в глаза, словно в саму душу, и его большой палец рисует знакомые круглые узоры на тёплой коже, изучая. – Так… о чём бы ты хотел поговорить?       У Намджуна улыбка ползёт на лицо сама и он не в силах ей сопротивляться. Да и не хочет:       – Обо всём.