Спасение династии

      Годы размеренно сменяют друг друга, а ночи плавно перетекают в следующие. И есть вещи, которые также остаются неизменными. Их бережно созданные, словно хрупкий свет среди вечной тьмы, маленькие традиции. Каждый год, что бы ни происходило в их жизнях, они отправляются в нейтральные земли. Туда, где их ждут те, кто однажды не побоялся остаться самими собой до конца — Минхо и Джисон. В их новом мире нет необходимости притворяться. Там любовь не прячется в тенях, а дышит свободно, тихо согревая даже леденящую кровь.       Со стороны может казаться, будто они борются за выживание. Будто каждый их день — это риск на грани жизни и смерти. Так шепчется знать, вспоминая о суде Банчана над «предателями». Так они и должны думать, но настоящая правда намного светлее сплетен.       Банчан выбрал нейтральные земли не случайно. Они лежат на границе Западных и Северных владений — там, где после союза двух наследников наступает редкое равновесие. Это место стало самым безопасным во всём вампирском мире.       Обе стороны бережно охраняют его — не только ради границ, но и ради сохранения наследия. Редкая флора распускается здесь, словно не зная страха. Ветер скользит бесконечными свободными волнами, забирая с собой любые тревоги. И даже ночи кажутся мягче. Никто здесь не стремится нарушить этот покой и гармонию.       И именно поэтому Минхо и Джисон живут здесь совершенно спокойно. Их дни текут размеренно, без лишнего шума, без чужих осуждающих взглядов. В их мире есть место тишине, редким улыбкам и той преданной, светлой близости, которая не требует доказательств. А когда их навещают друзья — становится ещё теплее. Хотя Минхо и старательно скрывает свои настоящие чувства. Каждый из них знает, что даже вечность может быть уютным домом, если рядом есть те, кто выбирает быть рядом снова и снова.       Банчан ставит подпись на последнем приказе, завершая на сегодня свои высокопоставленные задачи. Где-то в глубине коридоров Чонин и Сынмин уже идут за Хёнджином, тихо хихикая и строя почти мальчишеские козни. Хёнджин теперь почти не выходит из своей новой лаборатории. Тихо звенит там стеклянными колбами, перечитывает старинные рукописи в миллионный раз — изучает, как перевернуть поток энергии так, чтобы лечить, а не разрушать. Он хочет, чтобы его сила стала заботой, а не оружием. Каждый из них искупает свои ошибки по-своему.       Из его комнаты вдруг вылетает мальчишка — незнакомый и молниеносный, как вспышка света. Он звонко, искренне смеётся и уносится по коридорам, оставляя за собой звонкое эхо. Чонин с Сынмином растерянно переглядываются и одновременно косятся на дверь. Хёнджин появляется почти сразу. Его фиолетовый шёлковый халат распахнут, волосы растрёпаны, а взгляд немного смущённый. Он ловит выражения их лиц, закатывает глаза и поспешно запахивает халат, затягивая пояс.       — Да Феликс это, Феликс, — вздыхает он, но в голосе слышится мольба. — Не смотрите на меня так. Он на секунду замирает, и в этой паузе чувствуется, как он пытается объяснить друзьям происходящее, не вдаваясь в интимные подробности их жизни:       — Когда пугается, он усыпляет меня… и сбегает в новом облике. Думает, я его не узнаю. — Хёнджин улыбается краешком губ, но в глазах скользит тень. — Один раз я уже его потерял. Больше — не позволю.       Сынмин чуть склоняет голову, его взгляд внимательно скользит по Хёнджину, и в улыбке появляется всем знакомая ирония:       — Мы, пожалуй, не будем спрашивать, чем ты его напугал.       Хёнджин только вздыхает и, к удивлению, слегка смущается. Это так на него не похоже, что Чонин даже на мгновение забывает, зачем они пришли.       — В любом случае, найди его, — мягко добавляет Сынмин. — Мы скоро выдвигаемся. Если, конечно, вы с нами полетите. Никто никого не заставляет. Их поездки — не обязанность, а выбор. Всегда. И это их основное правило, которое они заложили в самом начале этой традиции.       Хёнджин оживляется почти сразу:       — Как мы можем пропустить путешествие к злой псине и его хомячку? — В его голосе звучит тёплая насмешка, та самая, в которой давно уже больше привязанности, чем колкости. — К тому же Минхо варит какой-то человеческий алкоголь… он буквально согревает меня изнутри.       — Да, макколи называется, самый древний корейский алкоголь, который сейчас пьют при тоскливой непогоде, — не сдержал своего учёного Чонин, выпалив рандомный факт. Он осекается, но Хёнджин уже тихо цокает языком, усмехается и исчезает за дверью: пора собираться, а заодно искать своего беглеца.       — Иногда мне кажется, что всех вас проще было бы скинуть со скалы в тот самый день, — тихо бурчит Чонин, но в его голосе нет злости, только тёплая нежность. Сынмин на это замечание только смеётся. Он знает: именно эти моменты Чонин хранит особенно бережно. Все их странности, резкости, несказанные слова — всё это сплетается в нечто большее, чем просто дружба. Они уже давно стали семьёй, которую не выбирают один раз — её выбирают снова и снова.       Чанбина они находят в теплицах. Влажный воздух обволакивает, листья мягко шелестят, и среди этой зелени он кажется особенно спокойным. Он аккуратно и внимательно собирает травы, так бережно, будто каждая из них — самая важная часть его жизни. С тех пор как Чонина однажды принесли к нему почти без дыхания, Чанбин не оставляет лекарское дело. Он собирает, сушит, готовит — на всякий случай. На любой, даже самый ужасный случай.       — Уже пора? — спрашивает он, не оборачиваясь.       Они синхронно кивают, и это вызывает у него тихую улыбку. Сынмин хочет что-то сказать. Слова почти срываются с губ, но он вдруг останавливается, словно натыкается на невидимую грань, и отводит взгляд. Но Чонин успевает заметить, что тишина между ними становится чуть плотнее, и предпочитает не вмешиваться, боясь спугнуть что-то важное для них обоих.

***

      Перелёт занимает не так много времени, ведь всё же все они — высокоранговые вампиры, которые сильнее и быстрее низкоранговых и могут преодолевать огромные расстояния за несколько часов. Стражи на границе заранее предупреждены и даже не подлетают близко к надвигающейся могучей шестёрке, чувствуя на уровне инстинктов всю их силу. Они опускаются на землю почти одновременно. Даже стараясь быть тише, они не могут скрыть свою мощь — земля отзывается глухим эхом, трава ложится под тяжестью их приземления, ветер вздрагивает и снова затихает. Но здесь, среди лугов и старых деревьев, этот шум быстро растворяется, словно его и не было вовсе.       Из небольшого лесного домика, скрытого в тени вековых сосен, выглядывают две любопытные макушки. Джисон лучезарно улыбается, увидев друзей, и спешит к ним навстречу. Ему намного лучше жить среди природы, рядом с любимым. За всё это время никто не видит в его глазах того прежнего, голодного рубинового блеска. Ни вспышек злости, ни срывов. Джисон терпеливо и упрямо учится слышать себя и удерживать зов, который раньше казался сильнее его самого.       Пока Чонин рассуждает, Феликс уже крепко обнимает Джисона и заваливает его вопросами о каком-то таинственном мёде, который тот подарил ему в прошлый раз. Джисон немного смущённо смеётся и охотно отвечает, позволяя Феликсу держаться рядом чуть дольше, чем нужно для простого приветствия. В их жестах столько простой, светлой близости, что даже воздух вокруг становится уютнее.       Минхо же стоит в доме, оперевшись о косяк, ожидая, когда компания наконец-то зайдёт в дом.       — И тебе привет, радушный хозяин, — скользит мимо Хёнджин, заходя в дом и едва заметно задевая Минхо плечом. Этот жест — привычное приветствие для них обоих.       Минхо тихо усмехается, оголяя клыки:       — Как же я рад, что ты нашёл время в своём чрезвычайно занятом графике, чтобы прилететь, — оскаливается Минхо, но следом ухмыляется. Все уже давно привыкли к агрессивной любви этих двоих друг к другу.       В доме приятно пахнет различными кулинарными изысками. Всем им не так часто приходится есть обычную пищу, и они относятся к ней скорее как к высокой кулинарии. Джисон движется по кухне легко, словно танцует между столами и огнём. В его руках всё получается просто, естественно, как будто у него всегда был к этому талант. Его блюда удивляют даже их — существ, давно утративших вкус к человеческому. Никто не может понять, как он достиг этого мастерства и есть ли в этом частичка колдовства. Но не решается спрашивать мастера о его секретах.       — Скоро закат, — звенит тёплый и немного торопливый голос Джисона. — Нужно успеть развести костёр и приготовить ягнёнка. Сейчас небо особенно красивое… нам обязательно нужно собраться на улице до этого времени.       — Мы вообще-то в гости приехали, — тихо цокает Сынмин, завязывая фартук на Банчане. — С нами, между прочим, герцог! — притворно продолжает ворчать. — Как он смеет тобой помыкать? — чуть тише добавляет он на ухо Банчану и тут же чувствует руку Минхо на своём плече.       — Я плохо расслышал твои жалобы? — улыбается тот, но от улыбки так и скользят мрачные щупальца, готовые пережать все жизненно важные артерии, если из-за его слов Джисон хоть на секунду перестанет улыбаться.       — Да что ты, какие жалобы, только чистый восторг, — Сынмин изворачивается и сбрасывает тяжёлую руку друга, убегая по поручениям хозяина дома.       — Ты совсем не меняешься, — негромко хмыкает Банчан и берёт в руки разделочный топорик и массивную деревянную доску.       Работа в этом доме нашлась для каждого, ведь, по мнению Минхо, всё великолепие трапезы можно почувствовать, только разделив её создание со всеми присутствующими. Дом быстро наполняется звуками — смехом, шагами, случайной бранью, звоном посуды. Всё это складывается в живой, тёплый шум, в котором легко растворяются роли и титулы. Здесь можно быть нелепыми, перебивать друг друга, дуться напоказ и с серьёзным видом назначать дуэли, которые никогда не состоятся. Именно здесь они возвращаются в детство и чувствуют себя расслабленно и комфортно. Вдалеке от чужих глаз и ожиданий.       Они заканчивают как раз в тот момент, когда солнце едва касается высокой травы у горизонта. Свет становится мягким, тягучим, будто не хочет уходить. Стол ломится от блюд, и аромат уходит далеко за пределы дома — в лес, в поля и, может быть, в соседние земли. Кажется, даже стража, стоящая вдалеке, могла бы уловить этот запах и невольно облизнуться.       Все расположились за столом, задумчиво наблюдая, как долгий день подходит к концу. Кровавая луна словно переливается в собственных лучах, забирая с собой остатки тревог и суматошных дней. Джисон был прав — это абсолютно уникальное зрелище, которое нельзя было пропустить. Они тихо переговариваются между собой, впервые за весь день не ссорясь и не докучая друг другу. Хотелось разделить это мгновение с тишиной, в кругу семьи.       Когда солнце окончательно исчезает, загораются светильники — мягкие, с голубоватым огнём. Тени становятся глубже, но не страшнее.       Банчан поднимается:       — Пойду за элем.       — Я с тобой, — сразу отзывается Минхо. Они уходят в сторону дома. Дорожка едва освещена редкими светлячками, и их свет кажется почти нереальным — как воспоминание, которое не хочется отпускать. Некоторое время они идут молча. Сейчас эти двое уже давно не вспоминают свой побег в человеческий мир, приняв свои роли на родине. Они счастливы быть здесь со своими возлюбленными, пусть и не в совершенном мире.       — Вы нашли отца Чонина? — задаёт Минхо вопрос, который волновал его весь вечер. Он переживает о возможной опасности для Банчана, ведь самый приближённый советник должен идти до конца.       — Нет, — Банчан замедляется, поднимая взгляд на небо в поисках первых звёзд. — Если честно, мы и не искали. — Даже сквозь полумрак Банчан чувствует, как Минхо напрягается всем телом. Но прежде, чем тот начнёт его отчитывать, продолжает:       — Знаешь, я не смогу сделать ему больно или убить. Он всё же отец любви всей моей жизни. Без него не было бы Чонина. Я просто не могу его ненавидеть. Да и мог ли он поступить иначе? Ты лучше меня знаешь, что такое долг службы, — Банчан улыбается. Он давно хотел честно поговорить об этом со своим другом, который наверняка поймёт его и не осудит.       — Ваша любовь спасла множество душ, его в том числе, — понимающе произносит Минхо, и этого спокойного понимания со стороны друга для Банчана более чем достаточно.       Они продолжают идти, а светлячки мягко ведут их вперёд. Несмотря на все ошибки прошлого и страхи настоящего — они выстраивают свой мир. Небольшой, хрупкий, но абсолютно честный по отношению друг к другу и их близким. В их новом мире нет места оглушающему одиночеству и пронизывающей боли. Они больше никогда не будут трусливо скрываться. И самое важное — они всегда будут друг у друга. Они пронесут свою дружбу и любовь через века, а всю боль прошлого заберут шутки и раскатистый смех. Они смогли создать новых себя, которые сберегут свою свободу.