О силе и о слабости

             Когда Грюма отпускают из Святого Мунго, — он сам себя отпускает на вторые сутки, сразу после того, как протезы оказываются на своих местах, а колдомедики не спорят, не пытаются даже, потому что выдержать недовольно-скучающего мракоборца — испытание не из простых, — Тонкс уже ждёт его у двери его же квартиры.       Под чужим лицом и ещё парочкой маскировочных, но глаз, — хоть и подпорченный проклятым сукиным сыном Барти Краучем-младшим, — видит сквозь стены и на три метра в землю, так что Тонкс не разглядеть он не может, сколько бы она себя не изменяла, — всё это время, пока они знакомы, она старается его перехитрить, искажает облик до невозможности, выворачивает, как перчатку, а потом устало вздыхает, признает поражение и просит напомнить, как она выглядит на самом деле, под его медленно-взвешенными словами возвращая своё собственное лицо; и даже волосы не трогает, оставляя тонкими и серыми, а он при ней снимает протезы — там ничего страшного, только затянувшаяся кожа и пустота, но для них это то же самое, что и догола обнажиться.       Тонкс молчит, прячет зябко пальцы в карманы и обеспокоено заглядывает ему в здоровый глаз, а Грюм морщится досадливо, шесть раз озирается по сторонам, — хвалёная постоянная бдительность, сыгравшая с ним шутку год назад, — и запускает её к себе.       Квартира подозрительно чистая — они должны были задохнуться слоем пыли и упасть прямо на пороге, так что Грюм подозревает: Тонкс здесь уже похозяйничала, у неё ведь, чёрт возьми, даже ключ есть от этой берлоги, и ждала его под дверью она исключительно из вежливости, — а Тонкс первым делом оглядывает Грюма с ног до головы, замечает скованность движений, особенно в левой руке, и незаметно, — как ей кажется, смешная, — накладывает сканирующие, но ничего не говорит по поводу Мунго.       Она уже всё знает, подробности заточения додумала сама и в красках, каких Грюму не снилось даже на дне сундука, — так что Тонкс не спрашивает о Хогвартсе, готовит ему чай, который он без проверки не пьёт и в лучшее время, — и взрыв начинается с фразы: — я вам писала; трижды каждый месяц, Грюм, — когда он тяжело опускается на кухонный стул.       Дело в том, что он никогда не отвечает на письма, — даже на Рождество; и нередко исчезает на неделю, на две, на четыре, а после появляется с новым шрамом, — Тонкс изучает каждый на его лице, потому что да, она иногда примеряет его на себя и помнит всё идеально, до каждой мелочи, и это, если хорошо знать странную-странную Тонкс, знак величайшей её привязанности, — а ещё Грюм не отвечает даже с Патронусом, — вообще-то Тонкс иногда думает, что его у Грозного Глаза просто-напросто нет, потому что он ворчливый, всем недовольный и улыбается, кажется, только если кто-то умирает, — поэтому когда Грюм пропадает на год, Тонкс, конечно, волнуется, но привычно, на рабочем фоне в Аврорате, и в конце каждого полусеместра спрашивает с совой у Дамблдора, всё ли нормально в школе.       Взрыв продолжается, когда Тонкс злится на молчание Грюма, скрещивает руки на груди, — локтём роняя стопку бумаг, — и голос её набирает обороты, смелеет в этой тишине: — если бы вы не были таким упрямым, таким невыносимым отшельником, если бы вы только позволили мне!.. — Грюм знает, что она скажет дальше и он чувствует, что у него болит голова, поэтому он просит её, он рокочет низко: — Дора, — но Тонкс не даёт ему закончить.       Вообще-то, когда он зовёт её так, — легко и мягко обрезая имя до правильного, — она обычно отступает.       А вот когда ему хочется её встряхнуть во время задания, — или когда ему просто скучно в засаде, Тонкс не уверена точно, но похоже, что второе случается чаще, — Грюм называет её Нимфадорой, — она же в ответ тянет сладко-певучее Аластор, — А-лас-тор, — и он едва не задыхается от возмущения: она, соплячка, школьница вчерашняя, да как смеет, никакого почтения!..       Иногда он зовёт её Доротея — это в те редкие моменты, когда Грюм пребывает в довольном расположении духа, — в игривом, если уж совсем точно, но едва ли такая характеристика подходит одноглазому человеку в шрамы укутанному, как в вуаль, — и уже тогда Тонкс приходится задыхаться; и не от возмущения вовсе.       Но чаще всего они друг другу — просто Грюм и Тонкс.       Словно неподатливо-грубый камень — и пёстрая ящерка на нём, словно развесисто-древний дуб — и певчая пташка, словно нескончаемо-могучий гром — и ослепительная лента молнии.       Он — её наставник; она — его ученица, они вместе — коллеги, связанные общей целью; ничего больше, ничего меньше — поэтому Грюм год сидит в сундуке, а Тонкс ничего не может с этим сделать.       Потому что он сам так захотел — отгородился и от неё тоже, а на её предложение отправиться в Хогвартс с ним, — сказанное тихо и решительно в последний день лета, — он взял её за плечи и сказал, — прорычал, — выбросить из головы всё это дурацкое, потому что, девочка, чёрт бы тебя побрал, скоро война, а ты тут со своими глупостями, — а Тонкс да, со своими глупостями ещё со времён подготовки им же её на курсах мракоборцев, потому-то сейчас она и опускается на пол рядом с Грюмом, склоненным тяжестью её слов, обнимает его за этот дурацкий протез и плачет тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в грубую ткань — да, глупая, и да, знаёт, что скоро война, что сейчас не время, но всё это когда-то закончится, а она и без того уважает его безмерно, знает его-сильного достаточно, — обучающего её, защищающего, — чтобы сейчас он наконец-то позволял ей его жалеть, держаться за него — и в ответ держать.       Он зарывается ладонью, шрамами исчерченной, ей в волосы.       И ничего не меняется, — всё те же Грюм и Тонкс, — но к Ордену Феникса в июне они присоединятся вместе.