Улица неоновых вывесок

"Вечерним вьюнком

Я в плен захвачен... Недвижно

Стою в забытьи."

Мацуо Басё

Город как и всегда пожирал всех кто в нем жил или приезжал, разрастаясь, и я снова входил в его пасть как отчаянный гость Аокигахары, без шанса вернуться назад, без оглядки. Все светилось, тут и там были глаза этого монстра, сотни вывесок, гирлянд, баннеров, и в этом свете не возможно было разглядеть лица других людей, что тоже плыли прямо в жерло ада, в пасть, как и я, они расплывались и сливались со светом фонарей. Это было даже красиво. Что видит человек в последние минуты жизни, когда сам решил выбрать конец? Тоже свет или же все меркнет? Одно время я верил, что все будет не так, что я кто-то особенный, не такой как все, но эти мечты разбились о неоновые вывески улиц Токио, о других, таких же «особенных». Я серая масса, таких тысячи, мы плывем вперед, но ничего не решаем, но ведь мама так светло улыбалась, называя меня особенным, качала на руках и шептала, что я смогу все. В будущем я тоже буду так говорить детям, врать им, что бы потом они стали такими же. Преемственность в самой неприглядной своей правде. Жаль не могу теперь узнать у мамы, нужно еще проведать ее алтарь, говорила ли ей тоже самое бабушка, давала ли такие же надежды, зная их невозможность? Но сегодня, когда я иду по Ёсиваре, это меня не должно волновать, но я снова и снова думаю о таких бесполезных вещах, пока мимо меня проплывают люди, среди которых, яркими и чуждыми выглядят гуляющие юдзё. Они не теряются среди этого калейдоскопа цветов и света, они как будто поглощают его, переваривают и выдают в виде чего-то горького, но разве у цветов есть вкус. Докатился, рассуждаю о проститутках и свете. Я не сдержал саркастичной улыбки и тяжело вздохнув, направился дальше по проспекту, залитому светом города. Нырнул так привычно в толпу как рыба, неожиданно даже для себя, вынырнул в одном из редких в своей тишине кварталов. Здесь уже было меньше туристов и зазывал. В одном из углов молодая девушка развязно стояла с чуть нервной улыбкой. Понятно без каких либо объяснений передо мной дзигоку. Она не подходила сама. Не звала, не улыбалась призывно. Только чуть подалась вперёд, одернув тоненькую майку, как будто ждала, что я сам решу — стоит ли здесь останавливаться или не мараться и пойти дальше. И все же я не только остановился, я подошел. Не ради неё. Ради паузы. Ради передышки между мыслями, чтобы не видеть этих пестрых витрин и людей, чтобы хоть на минуты меня окутала беспробудная тень, в которой я всегда нахожусь, даже в свете ярких фонарей. —Ты долго стоишь, – тихо, произнесла она, чтобы слышал ее только я, поправив сползшую с плеча ветровку, такого же мерзкого яркого цвета, что и вывеска напротив, зеленую. — А ты давно здесь? – в тон ей ответил я, поправив манжет и сжал кошелек в кармане, мало ли здесь мелких тэкия. Она пожала тощими плечами и без жалости к себе проговорила, чуть растягивая слова о том, что она уже давно здесь. Как констатация факта. Я слышал такой тон у заядлых трудоголиков, что в душе ненавидят свою работу, и будь их воля сожгли бы все вокруг, еще и сплясав на пепелище в конце. Неосознанно я сравнил наши голоса, ее такой юный, но уже чуть прокуренный и свой, глухой, как из-под толщи вод. Все это звучало как фикция. И мой и ее. Мы не на своих местах, не на своих. Мы немного помолчали. Город дышал и пульсировал за нашими спинами, но здесь, в этом углу, воздух казался таким затхлым, но намного желанней, чем тот которым я дышал всегда. Может он хотел чтобы мы задохнулись и наконец-то растворились в желудочном соке города как и он. — Хочешь продолжим в другом месте? — Нет. – на мой такой простой ответ, она лишь пожала плечами снова, будто теряя часть своего интереса, а с ним и обаяния. — Тогда зачем здесь стоишь? Вопрос повис в воздухе. Я не ответил сразу. Потому что правды я не знал. Или знал, но не хотел называть её вслух, признать что я готов плавиться в продажных руках, лишь бы не в потоке неоновой крови города. — Знаешь, — сказал я, решив рассказать, то о чем так усердно размышлял, — раньше я думал, что смогу изменить мир, стать кем-то особенным. Потом думал, что хотя бы себя смогу сохранить. Теперь я уже ничего не понимаю, осталось лишь кислое рвотное послевкусие. Мы гниём вместе с этим городом, понимаешь? Она рассмеялась. Тихо, почти беззвучно. Только положила ладонь на стену рядом с собой, будто опираясь на весь этот город, на всю эту систему, которая нас съедала. Я с неожиданно сильной обидой весь вскинулся, будто готовый драться за свои слова с ней. Как она только смеет так смеяться, она лишь какая-то необразованная проститутка, паразит внутри города! Уже готовый кричать на нее, забыв о том что мы на улице и это верх неприличия, я впился в ее лицо взглядом и ожидаемо задохнулся, запнувшись за свои же мысли. Чем же мы отличаемся на самом деле друг от друга? Она смотрела на меня, как будто знала. Знала всё — про мою мать, про её улыбку и мягкие руки, про то, как я плакал на её похоронах, пряча лицо в ладонях, чтобы никто не видел этих мерзких соленых дорожек. Знала все мои мысли и страхи. Проститутки ведь умеют читать людей, потому что каждый клиент — это отражение мира, который они уже давно перестали понимать, но чувствуют интуитивно. Они часть организма – города, его продукт. А я, кто же я? И, возможно, знал. Просто не хотел слышать. Поэтому, когда она открыла свой рот, чтобы что-то ответить я перебил, чуть дрогнув всем естеством. — Я не такой, как ты, — выдавил я, не веря своим словам. Она чуть наклонила голову, как будто рассматривая меня заново, как букашку. Липкое ощущение. — Ты думаешь, ты особенный, потому что не продаёшь тело? — произнесла она, почти без эмоций. — Но ты продаёшь мысли. Надежды. Себя, и даже дешевле чем я, за даром. - Её голос звучал странно — ни капли обиды, ни намёка на боль. Только констатация факта. Как врач ставит больному диагноз, смертельный. И сейчас я понял все четко, будто знал всегда. Я не был лучше нее. Может даже где-то хуже. Она, по крайней мере, не притворялась. Она знала, кем является. А я всё ещё цеплялся за остатки себя, как будто они имели значение. Это было горько. Город за спиной продолжал жить. Жрать. Светиться неоном. Дышать своими гнилыми лёгкими. А мы стояли здесь, в этом углу, где воздух казался чуть менее отравленным. Или просто я уже начал привыкать к яду. — Так что ты хочешь? — спросила она, намеренно играя острыми плечами и словами. — Не знаю, — ответил я честно. — Чтобы кто-то сказал, что я не зря родился. Что мама не зря меня качала. Что я хоть что-то значу. Можно ли купить хотя бы иллюзию? Она не дала мне проклясть себя еще сильнее этой честностью, накрыв мой рот маленькой ладонью и качая головой, будто уговаривая не продолжать это. Я как покорный раб затих, напуганный не меньше нее, своими словами. — Пойдем, – где-то во мне поднялся такой редкий гнев от всей ситуации и я перехватил ее ладонь, ведя в сторону ближайшей розовой вывески Love-отеля. Она молчала, и это злило сильнее, чем все те слова до. Она не сопротивлялась. Даже когда я потянул её за собой, шагая в такт моему учащённому пульсу, она молча, будто знала, что это произойдёт. Как будто всё было написано заранее — ещё до того как заговорил с ней, ещё до того, как вошёл в этот квартал.