Двадцать один грамм

На новую школу Лайле абсолютно наплевать, ну, она и не скрывает равнодушия к учёбе. Люди только такие... Люди. Так что внимание Росси к себе тянет, как магнит монетки - сними все украшения, пусть проколы полностью зарастут, неважно. Улыбается, поддерживает беседу, говорит что-то по теме. На девушку в алом в чёрную крапинку латексе, пошлую Баг, местную героиню, всеобщего кумира и это-просто-надо-знать-какую-невероятную легенду она готова положить доску. Или книгу. С хорошего размаха. Но морщиться на до тупости хорошую Леди подозрительно, так что итальянка называет себя её лучшей подругой - вырывает слова из какого-то ролика, короткой записи, одной из множества показанных в блоге. Божья коровка считает себя всеобщим другом. Интересно, как скоро появится первый сталкер... Помочь с адаптацией вызывается мальчик с обложки - Адриан, кажется, Лайлу он когда-то, наверное, интересовал, примерно целую вечность назад, но в целом просто модель бренда Агрест. Модельный бизнес и журналы Росси не просто знакомы, а до невозможности - их глянцевая бумага шелестит под кожей, покрывает губы плотным слоем естественно нежной помады с отзвуком влажного блеска, мельчайшим конфетти оседает блёстками и тенями, вмешивается в скульптор и плотный тональник, чёрные буквы тушью рассыпаются в нити ресниц, тонким карандашом подчёркивают изгиб бровей. Мальчик-модель слишком солнечный, не наигранно, а до дрожи честно. Раньше бы Лайла пришла в восторг. Лет в семь. Сейчас ей четырнадцать, она точно знает, что хорошие модели абсолютно не похожи на свои медийные образы. Так что перед ней кто-то жуткий, кто тщательно поднимает румянец от простого прикосновения к футболке. Наверное, надо его бояться, но Лайле в целом не до того. У неё сумка с одним только планшетом и минимумом косметики (смывкой) тяжёлая, наряд слишком тонкий, голова идёт кругом от лестниц. Она вся пьяная от собственного мёда. Или, может быть, яда. Не отыскать уже ничего, кроме горечи на губах и слишком насыщенного для смуглой кожи, а потому очевидно дешёвого румянца. Мальчишка не слишком болтлив, но библиотека сама по себе место паршивое. Лайла не совсем даже тварь, но скучает отчаянно, не может внимание собрать в кучку. Как ребёнок, любуется на яркие картинки - у девушки причёска как... И что-то в наряде знакомое. Росси не ворует, просто хочет посмотреть. Кулон точно как её, дешёвая побрякушка валяется в сумке. И причёска действительно похожа. Нет, идентична. Чёлка ровно не ниже бровей, резинки на концах укороченных висков и общей гривы. Чья это книга, вспомнить не получается - мусорка кстати. Лайла смотрит на парк, впитывает в себя зелень и солнце, свежий воздух, запах срезанной травы, просвечивающие листья, тонкие стволы. Мир отчаянно прекрасен, что бы не пришлось бормотать сидящему рядом мальчику с солнечными волосами и травяной улыбкой. Конечно, она говорит что-то, что сделает её образ лучше, выжжет на веках изнутри. Оставит в памяти навсегда. Божья коровка действительно раздражающая. Что-то кричит про ложь. Яркая, громкая. У Лайлы шумит голова и жутко чешется макушка (трогать нельзя, хоть убейся). Лайле в целом как-то наплевать на всё, она плачет от яркого шума и усталости в целом, пусть все уходят. Росси позволит миру гнить заживо, но по-детски хочет действительно длинные волосы и музыкальный инструмент. Только Лайле нельзя, у неё уже целых три фенечки - и стайка журавликов, но тех скоро будет невозможно сосчитать. Надеяться бесполезно, в общем, ей точно не поможет журавлик, проверено уже. Бабочка красивая. Чёрная такая, будто с могилы слетела. Неудивительно, что на кожу итальянки садится. Или на украшение? Будто чья-то душа. И голос. Отстаньте! Лайла чувствует на себе невесомое белое платье, похожее на саван. Не смотрит на него, только на флейту в руках. Неудачный инструмент. Она умеет играть на скрипке... Волосы сплетаются в гриф, струны. Флейта - смычок с запахом канифоли. Звучание пронзительно, как крик, искренне. Всё мешается. Смешивается. В единое, в пёструю кашу, в какофонию - мелодия скрипки прорезает её, прошивает, перекраивает, вышивкой ложится, узелками затягивает, фиксирует, превращает в нечто подвластное и куда более эффектное. Неизмеримое. На макушке Эйфелевой башни Лайла чувствует боль. Обручи сжимают череп, тот едва не крошится - и она бежит в лифт, оставляя без ответа какие-то слова героини, бросая кулон в чужих руках, сжимая фенечки. Их три. Это слишком много. Три. Не одна, не две. У Лайлы десять тысяч журавликов, но это не считается, они не её, они подарены, чужие тысячи освобождения. Она лично наблюдала за многими людьми и уверена, что скоро здоровой станет ещё одна. Врач говорит - негромко, спокойно и чётко. Росси бледнеет и просит немного времени. Возвращается домой, снимает парик, проводит ломкими ногтями по оставшимся на черепе клочкам. Смывает макияж, проводит уход за кожей. Берёт телефон и пишет о путешествии - ничем другим не объяснить месяцы отсутствия. Месяцы. Звучит слишком долго. По крайней мере, это есть. В школу она действительно возвращается. Спустя месяца три. Или два. Не так важно. В её личной стайке журавликов заметное пополнение, а одноклассники ужасно раздражают. Лайла хлопает накладными ресницами и улыбается, несёт какую-то чушь. Что-то о больном ухе - её сажают вперёд, не надо шагать по длинной лестнице, хорошо, лучше - о слабом желудке - лично угощают, но позволяют не есть - о потянутой руке. Это даже не совсем полностью выдумка. Лайла аккуратно кусает восхитительную выпечку, узнаёт о диабете одноклассницы - ей до лицемерия неприятно, короткая стрижка вызывает другие ассоциации, а диабет первой степени кажется пустяком - и сбегает в туалет якобы потому что выпила слишком много. Воды. Там Росси вжимается в обод унитаза. Итальянку рвёт желчью, приходится рисовать губы заново, добавлять цвета и блеска сухому коричневатому пергаменту. Волосы лежат идеально - тяжёлые, длинные, цвета каштана, такие ухоженные, что от этого ещё больнее. Её собственные волосы. Маринетт раздражает лгунья. В школе появилась второй раз, но уже приковала всеобщее внимание и сочувствие, собрала тонны, хотя ложь противоречит сама себе и здравому смыслу. Дюпен-Чен резко входит в туалет, подходя к той, кто красуется перед зеркалом. Генетика явно постаралась на славу, создавая кожу цвета мёда, нежные тёплого оттенка губы, болотные глаза, роскошные рыжеватые коричневые волосы. Да только с этих отвратительно идеальных губ капает мёд вперемешку с ядом, запястье абсолютно здоровое, а наряд сидит отвратительно жёстко. Всё в этой девушке отвратительно: у неё нет тиннитуса, её детство было нормальным, ей никогда не посвящали песен, её память в полном порядке, а идеальный маникюр слишком аккуратен для поспешного возвращения из Ачу, принца Али она видела разве что на экране, сплошная ложь. Маринетт не молчит, припоминая фальшивую дружбу с Леди Баг и мысленно обижаясь на чёрствость. А бесстыжие глаза блуждают по помещению. У Лайлы в голове гудят колокола, чужой голос, может быть, отдаётся рябью в глазах. Голова кружится безумно, и даже если она сядет, лучше не станет. Приходится натягивать улыбку и касаться фенечек. Три штуки. Слишком много. Не надо даже смотреть, Росси знает наизусть. У самой кисти первый, нити образуют оранжевые и зелёные треугольники. Тогда у неё безумно болело справа под рёбрами, не хотелось есть... Опухоль печени облучили до доброкачественной, остался только шрамик от операции и браслет. Средний жёлтый с голубым - солнце и небо. Проблемы с едой казались мелочью, пустяком, боли не было, но провериться модели пришлось. Злокачественную опухоль желудка облучали долго, но тоже остался шрам и браслет. Тогда даже волосы были в порядке. Ниже всех сплетены бордовая и фиолетовая нити. Кашель был обычным, но оба лёгкие оперировали разом. Три - слишком много. А ведь ещё нужна четвёртая, если вдуматься... Наверное, чёрный и белый. Цветных нитей не осталось. Лайла перестаёт растягивать губы и просто уходит. Ей плевать. Она даже в бога уже не верит. Лайла появляется в школе раз в вечность, когда ноги держат. Не оседает благодаря жёсткому корсету в одежде, им же скрывает худобу, рисует лицо безупречно. Она хотела быть визажистом, но успела побывать лишь моделью. Не важно, мама всё равно не оторвётся от работы, её журнал здесь невероятно успешен. В школе ей абсолютно не нравится. Росси не пытается держаться - несёт чушь и чушь, сама себе противоречит, больше всего про еду, так как головокружение и практически исчезающий слух с проблемным зрением скрыть нетрудно. В этом классе у всех есть лишь мимолётное сочувствие, забывчивое настолько, что можно говорить о непереносимости, аллергии и диете в один день. В этом классе все светятся так ярко, что остаётся лишь глотать рыдания, тянуть улыбку и отворачиваться от девочки с диабетом. В этом классе ей нет места, и Лайла лжёт ярче. Настолько, что теперь все будут искать её следы. Дома пусто. Лайла хочет просто промчаться по городу и выбить дверь редакции - модели её знают, её там знают буквально все - вытащить мать из-за стола и кричать ей в лицо. Джудит наплевать на дочь, она же Юдифь, вечная мученица, муж не просто так отсутствует. Только младшей Росси ничем не поможет былой героизм и смерть разыскиваемого преступника, она словно за эту связь расплачивается собой. Лайла проводит ватными дисками по лицу. Снимает брови, ресницы, румянец, здоровый тон кожи, краски губ. Стягивает парик и вешает его на голову манекена. Отдирает от пальцев красивые пластины, бросает их в мусорку. Под глазами мешки, насколько удаётся разглядеть. Кожа - пропитанный воском пергамент, тронь - расползётся. Губы - бумага, восковые же трещинки. Хочется взять скрипку, да руки и сумку собранную не могут удержать. Тощие, как спички, и так же вот-вот сломаются. В больнице ей почти рады. Старики рассказывают своё, дети льнут под руки и слушают сказки. Лайла любит их всех до щемящей боли в груди, но не может смотреть. Онкологическое отделение пусто, она там снова осталась одна. Малыш Али, названный в честь сына правителя своей страны, уехал обратно в Ачу в гробу. Джесси, двадцатилетняя балерина, вышла в полную ремиссию недавно, но никогда больше не закурит из принципа или страха. Росси затягивает узелки, чередует белые и чёрные треугольники. Химия, облучение... Она не весит уже практически ничего, рёбра обтянуты, ходить невозможно. Каталка едва ли не хуже койки. Возможно, она справится и с этим, но всё-таки четвёртая раковая опухоль - слишком много. Спустя неделю она уже точно знает, что не может больше. Телефоном пользоваться нельзя из-за излучения, но Росси его заряжает и включает. Сообщения отправляются рассылкой врачу, классной руководительнице и матери. Лайла выкуривает единственную оставленную сигарету и ножницами обрезает незаконченное плетение. Ложась в кровать, она знает, что не встанет, и улыбается. В её черепе раковая опухоль вздувает мозг и рвёт в клочья, блендером проходится, ничего не видно и не слышно, а главное, боли больше нет. Одноклассники приходят на похороны, но теряются среди идеально накрашенных больных. Росси мечтала быть визажисткой, помогать (оторвавшейся от работы лишь на минуту оформления документов, не пришедшей к гробу) матери и всему миру... Лайла - всеобщее солнышко, угасшее в луну ради встречи со своими звёздочками. А журавликов остаётся целая стая, по одному на каждого исцелившегося. Она показывала, как складывать, и клала в гроб, если тысяча не успевала набраться. Её помнят вечно.