О похвале и контроле

Саске Учиха жил со своим братом всю жизнь, но ему всегда казалось, что он не знал его. Точно уж не понимал до конца. Саске и про себя знал немного. Если бы его спросили, какое у него любимое блюдо, цвет или время года, он бы задумчиво и немного злобно посмотрел на собеседника, а потом бы ответил первое, что придёт в голову, лишь бы отстали. Итачи был таким же. Это его и пугало — они были слишком одинаковыми, но при этом, Саске чувствовал, что Итачи был более загадочным. Однако, он понимал это будто со стороны. Он прощал Итачи всё — и странные взгляды, слишком мрачные и тяжёлые. И моменты, когда тот запирался в комнате и не выходил, отчего дом наполнялся чувством опасности. Он понимал его, чувствовал кожей, это была невыразимая близость. Люди, растущие без родственников и друзей. Не изгои, но затворники. Саске знал, что кроме брата ему никто не нужен. Они — почти отражения друг друга, и Саске чувствовал, что когда он не понимал свои эмоции, он чувствовал их в проницательных глазах Итачи. Когда он чувствовал себя одиноким — Итачи оказывался рядом и подбирал слова, согревающие изнутри, позволяя перебирать свои длинные волосы. Они готовили друг другу, они и были друг другом. Саске видел себя в его профиле и отражении глаз. В прямой спине и расслабленной полуулыбке, которая всегда была на его лице. Он рядом с Саске напоминал хищника, успокаивающегося в руках бережного хозяина. Хотя Саске не понимал, почему — он же был старшим, это он должен был обладать властью над ним. Но они не были отдельными людьми. У себя дома они были одним целым. Саске предпочитал об этом не думать. А ещё он знал, что братья не должны были себя вести так, как вели себя они. Так было всегда, и он тщетно пытался убедить себя, что это нормально, но в глубине души знал — нет. Саске постоянно ловил на себе взгляды, от которых должно было быть не по себе, но он чувствовал, что сердце питалось ими. Он чувствовал их спиной, кожей, братским чутьём. Итачи следил за ним, когда тот читал и усмехался от манеры высовывать кончик языка в задумчивости. Он чувствовал его за едой, когда Итачи изучал его лицо, облизывал взглядом. Чувствовал, выходя во двор — тот прятался тенью за окном, и Саске даже так чувствовал его тяжёлое дыхание. А потом они менялись ролями. И вот — Саске наблюдал, бросая мелкие взгляды на гладкий влажный торс после душа. Тонкую дорожку тёмных волос, обрывающихся на узле полотенца на бёдрах. Саске представлял, как подходил и одним рывком бы развязывал эту дурацкую преграду, а потом чувствовал себя ужасно, опускал взгляд. Щёки горели, как у пубертатного мальчика. Итачи, проходя мимо, ненавязчиво проводил по ним пальцами, и Саске еле удерживался, чтобы не потянуться вслед. Касания Итачи всегда были опьяняющими. Он это знал и касался Саске при любом удобном случае. Когда таких случаев не было — он их создавал. Он касался его коленей, когда просил что-то передать. Лёгкие движения, на которые тот откликался электричеством под кожей. Он просил передать ему соль за столом, наклонялся над самым ухом. Он всегда вкусно пах и скользил пальцами чуть выше положенного, останавливался на тонком бедре младшего. В ушах шумело, но даже так он слышал его низкое «пожалуйста» и урчащее «Саске». Тихое, посвященное только ему обращение. В горле сохло, сердце, захлёбываясь кровью, не могло перестать биться о рёбра. Итачи был невыносим, он не двигался и не говорил, а заражал жаром. Саске дышал тяжело, Итачи это наверняка замечал, тихо посмеивался. Саске смотрел на его сосредоточенное лицо, когда он работал, и мечтал подойти и отвлечь его. В мире, где существовало только двое, трудно было не испытывать больше положенного. У Итачи была аура человека, который знал о своей силе и привлекательности. У Саске — ничего из этого, одни комплексы, проросшие во взрослой жизни из подросткового возраста. Ни друзей, ни близких, ни социума. В деревне их фамилия была чуть ли не оскорблением из-за дурацких слухов. Люди поговаривали, что Итачи убил их родителей. Саске его успокаивал, не зная, зачем. Итачи это было не нужно, но он принимал любовь брата, выражаемую неумелыми способами. И отвечал тоже как умел. Похвалой. Саске заметил, что терял контроль над собой, когда его хвалил Итачи, не сразу. Это не было стандартное «хороший мальчик», как в дебильной порнухе, не было даже в сексуальном контексте. Скорее, это было сочетание — когда Итачи касался его и говорил милые вещи. Смотрел в глаза, испытывал на прочность. Саске мог вымыть пол или приготовить ужин, а Итачи подходил и гладил по голове. Низким, мягким голосом произносил, обжигая дыханием: — Молодец. И всё. Простое слово, поглаживание по голове, и Саске уже пытался скрыть, как держался за столешницу, чтобы не упасть на ослабевших ногах. Это было неправильно, чертовски неправильно, как и засматриваться на острую линию челюсти, как и спать в одной кровати в обнимку, потому что так было привычнее. Неправильно — главное слово жизни Саске. Но ему было плевать, как и старшему брату. Неправильно, но необходимо — чувствовать тепло единственного родного человека. Неправильно, но естественно — не уметь выражать привязанность. Поэтому Саске был не против объятий, сплетаться в одно целое, сидя на диване. Вжиматься в подтянутое, тёплое тело Итачи, чувствовать его руки на спине, прижимающие сильнее. Его дыхание на шее, губы так близко, что он почти чувствовал их мягкость на шее. После ужина, после нежного «молодец», сидеть так и не видеть ничего странного было привычнее, чем делать вид, что их привязанность ограничивалась только родственными связями. Саске сидел на Итачи, чувствовал крепкие бёдра под своими ягодицами. Поджимался весь, боясь выдать волнение вперемешку с тянущим чувством внутри живота — оно было таким же приятным, как и позорным. Итачи водил пальцами по лопаткам, улыбался от каждого рваного вздоха. Он был взрослее и опытнее, Саске всегда это чувствовал, но не хотел спрашивать, откуда у него этот опыт вообще взялся. Шёл пальцами вдоль позвонков, будто перебирая их, завораживающее чувство, от которого Саске послушно таял в руках. Иногда он мечтал перехватить власть. Схватить брата за волосы или лицо, притянуть и посмотреть в глаза с угрозой, с вызовом. Это было бы бесполезно. Итачи победил бы его одной усмешкой или ответным взглядом, вязким и сладким, как мёд. Даже в фантазиях он был главнее, старше. Он побеждал касаниями и чем-то большим. Чем-то, чего Саске всегда желал, но не мог выразить — стеснялся, боясь, что всё это время понимал брата неправильно. Это было глупо, он знал, простая отговорка слабости. Они же понимали друг друга идеально. Итачи провёл носом по нежной шее Саске, неторопливо дошёл до уха, мазнул губами по мочке: — Ужин получился вкусным, ты умница. Саске почувствовал, как горячий румянец покрыл щёки, стекая на шею. Похвала, произнесённая так близко, низким шёпотом, действовала на него не просто гипнотически. Она вызывала все чувства и эмоции, вплоть до тяжёлых — позорное возбуждение, желание урчать и растворяться в родных руках, повторяя «ещё-ещё-ещё» просто за какие-то грёбанные слова. Смущение и восторг, неловкость при ощущении умилённого взгляда на себе. Он любил брата. Так же, как любят родственников, и знал, что это взаимно, но при этом и не мог отрицать, что за долгие годы жизни наедине между ними возникла связь, которую приписывают обычно либо близнецам, либо соулмейтам. Они не чувствовали границ своих тел, потому что были одним организмом. Они позволяли себе любые уровни близостей, которые не вызывали бы вопросов и ощущения, что пересекли черту. По крайней мере, так было до этого момента. Саске не видел ничего такого ни в том, что Итачи любил подходить со спины и обнимать его, кладя голову на плечо. Всегда — слишком близко к шее, не упускал возможности игриво её укусить и усмехнуться от неловкой реакции младшего. Они спали вместе, по утрам находя друг друга в объятиях. После обеда они, сплетаясь, лежали на диване. Итачи всегда провоцировал. Саске стойко не поддавался, но знал, что тот наверняка слышал и чувствовал, как сердце заходилось от каждого слова. Он улыбался, наблюдая за тем, как начинал ёрзать Саске от каждого милого слова. Итачи, обнимающий его, медленно провёл ладонью по спине, будто расслабляя напряжённые мышцы, и так же мягко обхватил руки Саске сзади. Тот не чувствовал в этом жесте ни проявления жестокости, ни власти. Лишь своё тяжелеющее дыхание, то, как плавилось время вокруг. Темнота вечерней комнаты сгущалась от неожиданного движения Итачи. Его длинные пальцы перехватили запястья Саске, и Итачи притих, слушая позорно тяжёлое дыхание брата. Он не знал, что делать дальше. Он не знал, хотя представлял эту ситуацию примерно миллион раз за последнее время. Это чёртово последнее время, когда его одолевали сны, где Итачи склонялся над ним и залезал холодными пальцами под его одежду, а мурашки послушно просыпались от его касаний. В этих снах он совсем реалистично залезал языком в его рот и придерживал за шею, без грубости, нежно, будто успокаивая. Даже во снах у него кружилась голова, и потом он просыпался со стыдливыми чувствами. Смотрел на спину Итачи, который мерно дышал рядом, и думал — снится ли ему прямо сейчас что-то подобное? Он никогда не решался спросить. Но сейчас он чувствовал, будто все эти сны были вещими. Итачи придерживал его за запястья, пытался уловить бегающий взгляд Саске. Старшему всегда было смешно от того, как быстро тот смущался и как рьяно это отрицал. Но сейчас он не веселился, скорее, он пытался своим проницательным взглядом проникнуть в душу и понять, как тот реагировал. А тот не вырывался. Они дышали в унисон, и только когда Итачи понял, что Саске податлив и замер не от страха, а от ожидания, вновь склонился к уху: — Тебе нравится, когда тебя хвалят, да? Саске думал, что от тревоги в горле должно сохнуть, но от сладости голоса Итачи во рту слюны становилось только больше. В глазах темнело от одной мысли, что в их мире были только они одни, и так было всегда, но Итачи был прирождённым волшебником, блядским демоном, у которого были таланты чувствовать людей и впитываться в их кожу, чтобы понять, как сделать им максимально приятно. Его личность — учтивая и хитрая, проникновенная, шепчущая ласковые слова и смеющаяся от избытка власти. Мир был его недостоин, он это знал. Саске был недостоин тоже, но Итачи явно считал иначе. — Да, — ответил Саске, стараясь не растерять уверенности в голосе. Бесполезно. Итачи гладился котом, задевал носом скулы и гладил пальцами его запястья. — Мне стоит хвалить тебя чаще, — шептал он куда-то в ключицы. Они никогда не пили, ни вместе, ни по отдельности, но Саске чувствовал что-то, что чувствуют только очень пьяные люди. Тянущая сладость в животе, желание сделать нечто запретное. Но Итачи вёл — Саске послушно внимал, хотя и всегда раздражался, когда старший брат был таким очевидно старшим. Как и во снах, он медленно расцепил запястья Саске и нырнул руками под свободную футболку. Будто обычное дело, ни дрожи в руках, ни разгоряченной влажности, а вот Саске хотелось поморщиться, стать одной кожей и чувствовать-чувствовать-чувствовать. Его горячее, пульсирующее жаром телом выдавало волнение. Итачи питался этим чувством, и от его наслаждения Саске не ощущал себя ненормальным. Дышал рвано, Итачи это чувствовал, и тоже будто сбивался. — Дыши, Саске, — шептал он, — что тебя так беспокоит, что ты так тяжело дышишь? Саске хотелось ругнуться от такой явной усмешки. Только его брат мог так плотно смешать иронию и соблазнение. И только Саске решил, что в нём достаточно силы, чтобы потянуться к губам Итачи, как тот легко выдернул руки из-под футболки и перехватил его за подбородок. Всё-таки смог заглянуть в глаза, облизнул губы, не отводя глаз. Саске шумно выдохнул, чувствуя, как в штанах уже твердел член — не медленно, а нетерпеливо, слишком быстро и очевидно. Одно движение языка Итачи по и без того влажным губам, его взгляд, приказывающий не отводить глаза, и тот уже хотел взвыть. Но держался. Итачи прижался грудью к его груди, и Саске почувствовал, что у того сердцебиение тоже сходило с ума. — Я бы тоже хотел тебя чаще хвалить, ты этого заслуживаешь. Что такое, Саске? Волнуешься, когда я смотрю на тебя? Саске был парализован волнением, таким приятным и будоражащим, но он нашёл в себе силы кивнуть. Его брат всегда отличался силой духа, но Саске не знал, что он мог быть не просто сильным, а властным. Захватывающим, как самый прекрасный вид. — Как и ты, Итачи. Он попытался хотя бы чуть-чуть власти забрать себе, хотя под насмешливым и ровным взглядом брата это было тяжело, как настоящая борьба. Итачи прикрыл глаза и хмыкнул. — Какой проницательный. Так что, братец, хочешь, чтобы я ещё похвалил тебя? — Он вновь перешёл на шепот, — Сказал, какой ты замечательный и милый, когда я касаюсь тебя? Погладил по голове, как настоящего умницу? Саске прикусил губу, потому что стоны и нецензурная лексика вот-вот вылились бы из его рта. Он невольно запрокинул голову. То, как он мурчал, когда произносил все заветные слова — это невыносимая пытка. Если бы они просто дрались и подкалывали друг друга, как делают обычные братья, было бы легче. Да, примерно в миллион раз легче. Приятные слова из уст Итачи ощущались пыткой, извращённой, от которой член даже в трусах сочился смазкой, требовал ещё более запретных вещей. Фантазии у Саске не было. Она меркла перед тем, в какую реальность его поместил брат. Он медленно опустился на пол перед Саске, не дождался ответа — почувствовал его и увидел в теле и взгляде, всё было очевидно, младший Учиха отвратительно умел скрывать эмоции. — Тогда делай всё, как я тебе скажу, хорошо? — Итачи смотрел на него снизу вверх, это было настолько невероятно, что Саске чувствовал себя змеёй перед заклинателем. Разум Итачи явно был больным, но никто за стенами дома не знал, что здесь происходило. Это был их мир, и в нём было лишь одно правило — делать так, чтобы твой брат чувствовал себя хорошо. Сейчас всё отвечало этому простому закону. Саске облизнул губы, смотря, как Итачи убирал чёлку с мокрого лба. Значит, он тоже волновался. Значит, его тело тоже подводило и терялось перед возбуждением. Они были похожи не только внешне. Итачи провёл рукой по ноге Саске. Снова проверял на прочность. В тонких пижамных штанах очертание вставшего члена было таким очевидным, что нельзя было не заметить. Саске старался, а вот Итачи — нет. Он будто оценивал его сквозь слегка опущенные веки, придвигался руками ближе, скользил наверх и постепенно сжимал ноги, прижимался телом. Заглядывал в глаза, как преданная собака, а потом улыбался — напоминал, что всё-таки главным был он. В руках Саске — лишь симуляция власти. А настоящая была у Итачи, который сжал его бёдра, начал наминать, и, увидев, как Саске запрокинул голову и не смог сдержать низкий стон, тут же отстранился. — Не волнуйся, у тебя ещё будет шанс наказать меня за это ужасное поведение. Итачи наклонился куда-то в темноту, давая Саске время осознать услышанное. У того на лице появилась нервная, но счастливая улыбка. Как и в любой семье, в доме Учих у старшего брата всегда было больше власти. Это он выбирал, что они делали, смотрели и когда Саске мог проводить с ним время. От мысли, что они могут ненадолго поменяться ролями, хоть и так развратно, у Саске всё замирало в груди. Итачи покорно вернулся к ногам младшего и протянул верёвку. Мягкая, блядски красная, практически светилась в наступающей темноте. Саске непонимающе смотрел на неё, потом на довольного Итачи, прикусившего губу в ожидании. Веселился от первой реакции, но предвкушал, когда же младший поймёт, что будет дальше. — И… Что это? Саске чувствовал себя безнадёжно неопытным, практически идиотом. Итачи же знал всё в мире, и о сексе — не меньше, чем опытный любовник. Он наклонил голову и прошептал: — Верёвка, дурак. Я давно мечтал, чтобы меня связали. Разве кто-то это сможет сделать лучше, чем ты? Саске растерянно сжал верёвку. Она была мягче обычной бечёвки, больше напоминала толстые, длинные шнурки. Он не знал ни один из морских узлов, а предлагать завязать на руках брата бантик было бы нелепо. Но судя по тёмному взгляду Итачи, наблюдающим за рассеянностью Саске, он знал абсолютно всё. И был готов научить его. — Я буду хвалить тебя и поддерживать, — он привстал и вновь наклонился над ухом, лицо Саске терялось в длинных волосах брата, — неужели ты этого не хочешь? А Саске никогда так ничего не хотел в жизни, как это. И он кивнул. — Ты невыносимый, — тихо пробормотал Саске, наблюдая, как Итачи вернулся на колени и потёрся щекой о колено младшего Учихи. — А ты самый лучший мальчик, ну же, давай я помогу тебе. Итачи протянул к нему руки, прижатые друг к другу предплечьями. Саске чувствовал себя беспомощно, но нежные слова брата успокоили его и придали немного уверенности. Он смотрел то на веревки, то на бледные руки брата с голубыми, явными венами. Итачи усмехнулся. — Ты так мило выглядишь. Я буду тебя направлять. Это не так сложно — завяжи любой узел, только крепко, начнём с этого. Ты справишься, ты же такой умный мальчик, давай. Саске на секунду прикрыл глаза. Чёрт, это было слишком тяжело, даже невыносимо — и не просьба завязать крепкий узел, а то, какой интонацией он это говорил. То, какими влюблёнными и требовательными глазами смотрел, и то, как они поблёскивали в полумраке. Саске наклонился и обвязал запястья крепким узлом. Слишком просто, подумал он, чтобы на этом всё закончилось. Итачи не отводил от него взгляда, и когда Саске с этим справился, он прошептал на ухо: — Видишь, не так сложно, ты справишься, и тебя ждёт вознаграждение. Кстати, можешь убрать мне чёлку со лба? Саске уже было тяжело сидеть, член изнывал, и он не понимал, как мог бы это исправить. Что бы сделал Итачи, если бы Саске просто начал дрочить прямо перед ним, а потом кончил на лицо? Это звучало настолько просто и соблазнительно, что ему хотелось это сделать, просто чтобы проверить реакцию брата. Но это было бы слишком просто, безвкусно на фоне того, что ему предлагал Итачи. Он наклонился и убрал прилипшую чёлку, как Итачи перехватил его лицо руками, сцепленными верёвкой. Он поцеловал Саске бесцеремонно и почти грубо, будто нарываясь на злость брата, проник языком глубже и выпил все стоны, проглотил вместе с его слюной. Открыл губы так широко, что Саске оставалось тоже вцепиться в щёки Итачи, чтобы не давать вести тому, кто так жалко сейчас был на коленях. Влажно и слишком грубо, слишком быстро, их поцелуй настраивал на дальнейшие действия, приказывал Саске быть жёстче. Умный старший брат знал, как влиять на младшего. Только не знал, как влиять на жар и почти болезненный стояк в его пижамных штанах. Но с этим они разберутся чуть позже, это уже было очевидно. — Молодец, Саске. Ты очень хорошо справляешься. И целуешься, — хитро сверкнул глазами, — обвяжи ещё выше, а потом продень верёвку в первый узел. Так будет ещё крепче, и я не вырвусь. — А ты собирался? — Усмехнулся Саске. Его усмешка — точное отражение братской. Итачи это явно подметил и довольно улыбнулся, опустив взгляд. — Далеко бы не убежал. А теперь обвяжи верёвку вокруг моего торса, завяжи такой же узел на груди и затяни концы на спине. Ничего сложного. Он встал, не сводя взгляда с Саске. Запрокинул руки за голову. Саске сразу понял, что если обвяжет верёвкой торс брата и стянет её, то тот останется с рукам, зафиксированными за спиной, и не сможет пошевелиться. От этой мысли темнело в глазах. Простор, где он мог бы сделать с Итачи абсолютно всё, что угодно. Ограничивался лишь фантазией. Он гладил его торс нарочито медленно, войдя во вкус. Не спрашивая, снял кофту Итачи, обнажив его подтянутое тело с тонким рельефом мышц на руках и животе. Идеальное сочетание сильных мышц и выпирающих косточек. Скульптура, не иначе. Саске даже оторопел от такого вида — он-то был просто худым, без чего-то особенно выразительного в фигуре. Итачи же выглядел как абсолютная пропорция аккуратности и силы. Перед тем, как обвязать его голый торс, он провёл рукой. Медленно, от груди к самому низу, где темнела дорожка из тонких волосков. Итачи разморено улыбнулся, прикусив губу. Его опытность и развратность будто передавались воздушно-капельным, Саске чувствовал, как начинал мыслить таким же образом. Неторопливо дразнил кончиками пальцев и делал вид, что не замечал очертания крепкого, большого члена под тёмными штанами. Даже их свободный крой не мог скрыть размеров Итачи, идеально, как и всё в нем. Саске снял и свою футболку, прижался разгорячённой грудью к брату, и тот не смог сдержать тихого стона. Саске это поразило. Его сдержанный брат, оказывается, мог совершенно неожиданно и пошло стонать. Удивительный звук, его хотелось снова услышать, чтобы точно поверить, что ему не показалось. Он обвязал Итачи под рёбрами, продел остаток верёвки под натянувшейся частью и вновь завязал узел. Да, это было просто. Итачи знал, что дать новичку. И теперь стоял с руками, болезненно натянутыми у лопаток, туманным взглядом смотрел на брата. Да, это определённо довело его до взвода, до закатывающихся глаз и такого тяжёлого дыхания, что стоны уже нельзя было контролировать. Саске не получил столько же удовольствия от самого процесса, но теперь получал от вида беззащитного, возбуждённого до предела Итачи. Тот тянулся к нему грудью, немыми просьбами просил больше. — Тебе нравится? — Глупо спросил Саске, будто между ними не трещало электричество и жар. Итачи посмотрел на него из-под опущенных ресниц. — Конечно, понравилось. Ты такой молодец, я даже не подозревал, какой ты послушный и умный, я обязательно поглажу тебя по голове, когда развяжусь. — Так может, сделать это сейчас же? Саске лукавил, смеялся взглядом от того, как взволновала Итачи эта просьба — он был готов умолять не делать этого. Его член был настолько возбуждён, что иногда еле заметно дёргался под штанами, всё его тело просило продолжения. Разрядки. — Нет, Саске. — «Пожалуйста»? Иначе я это всё-таки сделаю. Он сам готов был застонать от чувства, что брат был таким податливым, почти беззащитным перед ним. — Да, Саске, пожалуйста… Саске запрокинул голову и улыбнулся. Теперь ему и самому хотелось продолжения. Вид Итачи, завязанного тугими узлами, был невероятно сексуальным, но им обоим хотелось большего. — Похвали меня ещё раз, — если бы не возбуждение, стирающее границы, Саске бы чувствовал себя безумно неловко. Но он смотрел в глаза Итачи и чувствовал себя как в одном из своих беспокойных снов. Нет, это было даже лучше. И Итачи улыбнулся. — Заставь меня. Саске округлил глаза. Эта просьба завела его в тупик, но он очень хотел из него выбраться. Да, ради похвалы он мог сделать всё, что угодно, и обвязать его верёвками вообще-то было меньшим из возможных вариантов. Итачи уже терял властность во взгляде, прижимаясь к стене. Саске нетерпеливо стянул свои штаны и откинул в сторону, Итачи не успел ничего сказать, как брат сдёрнул и его — член упруго выпрыгнул, и Итачи будто внезапно засмущался, отведя голову. Саске чувствовал себя всемогущим, слишком великим для какого-то там стыда. И так же он чувствовал себя таким же развратным, как взгляд Итачи каких-то пару минут назад, пока тот не ослабел под своими же фетишами. Теперь власть была у Саске, Итачи научил его быть таким. А тот учился очень быстро. Странная, но искренняя мысль пришла в голову Саске. Ударила молнией. Член Итачи был таким аккуратным, большим и ровным, что тот бы мог назвать его красивым. Чёрт, ещё хуже было думать о том, что он был манящим, потому что это всё вообще ужасно неправильно — мало того, что они были родственниками, так ещё и одного пола. Это было настолько неправильно, развратно и нереально, что Саске это только распаляло. Стыд, оказывается, имел и обратную сторону — он подпитывал страсть, подсвечивал её. Саске старался не замечать взгляд Итачи, который так же внимательно скользил по его телу, задерживаясь на торсе. Не хотел замечать, но всё-таки замечал, и возбуждался только сильнее. Одна рука Саске легла на свой член, вторая крепко сжала член Итачи. Тот тут же звучно выдохнул и низко простонал, его колени слегка подогнулись. Саске улыбнулся и, обведя языком головку, дразняще медленно стал спускаться языком по стволу. Он просто чувствовал, что так нужно было — всё медленно и глубоко, всем языком, всем обилием слюны. Её было так много, что она стекала на мошонку и дальше по ногам, пока в это время Саске так же мучительно медленно водил рукой по своему члену, уже слишком мокрому от смазки. Все движения получались скользкими, из-за чего не получалось дразнить себя, как только он прикоснулся рукой, то сразу же его одолело желание быстро кончить, но он знал, что это не имеет смысла. Он хотел сделать это одновременно с братом. Они же всё делали вместе. Его стеснение растворилось в жаре тел и чувстве власти. Итачи запрокинул голову, и в полумраке Саске видел, как дёргался кадык на влажной от пота шее. Итачи тихо хныкал, руки пытались вырваться из оков, и чем туже было сопротивление, тем громче тот стонал. Саске даже не знал, что такое бывает. Но тому удалось выскользнуть руками, оставив плотные узлы только на теле. Итачи вцепился в плечи Саске, крепкой, подрагивающей хваткой. Одна рука переместилась на затылок, и он надавил, насаживая рот Саске на свой член. Тот почувствовал, как перехватило дыхание, он давился воздухом из-за размера и резкости движений, но он не хотел отстраняться — это почти болезненное чувство действовало на него так же горячо, как вид полуголого Итачи, его влажной бледной кожи и сведённых бровей. Его красивый, до одури горячий брат, слабеющий от языка и пальцев Саске. Эта мысль сводила с ума, и Саске подался ещё сильнее, ускоряя движения на своём члене. Стоны и вздохи, вырывающиеся из груди, дробились об ощущение члена во рту, и Итачи это явно нравилось, он ускорял движения. Саске прикрыл глаза, сжал свой член сильнее, чувствуя, как пульсировала кровь, удовольствие нарастало, становясь почти невыносимым. Он вцепился свободной рукой в бедро Итачи, и тот, мягко проведя по волосам, прошептал: — Д-да, Саске… Блять, да… Молодец, дорогой. Саске прижался ещё сильнее, не мог сдерживаться, чтобы не потереться бёдрами о ногу старшего. Они оба были будто в бессознательном, развратном мареве, их стоны звучали в унисон. Громкие и совсем уж блядские — Итачи. Сдавленные и рваные, прерываемые хлюпаньем и гортанными звуками — Саске. Он чувствовал, как власть ускользала к тому, кто всегда ей обладал, но не расстраивался. Боже, да как можно было расстраиваться в такой ситуации?! Это произошло почти одновременно. Член запульсировал сильнее, удовольствие одолело настолько, что перед глазами потемнело, и Саске зашёлся будто в судорогах, не в силах справиться с накатившими чувствами — его пальцы поджимались, кровь шумела в ушах, и за мгновение до собственного оргазма, он почувствовал, как член Итачи запульсировал во рту, и сразу же заполнил его рот спермой. Она вперемешку со слюной стекала с его губ, Итачи вцепился в волосы, и слабел, медленно спускаясь по стене. От вида изнемогающего, вспотевшего и румяного брата, Саске тоже не смог сдержаться — оргазм поразил молнией, тот взвыл и запрокинул голову. Резкая белёсая струя вырвалась, разлилась на бёдра и живот, ещё немного — на ноги Итачи. Тот тяжело дышал, прикрыв глаза, и, заметив, как сперма застыла на его икре, провёл по ней пальцами. Усмехнувшись, медленно погрузил средний и безымянный в рот, разморено смотря в глаза младшего. Саске рвано выдохнул, подполз в объятия. — Ты умница, — прошептал Итачи, убирая слабой рукой волосы со лба, — самый лучший брат. Саске и так был раскрасневшимся, но эти слова смущали его так сильно, что ему казалось, будто румянец теперь въестся в его кожу, останется ожогами. Итачи это заметил и улыбнулся. — Мне стоит чаще тебя хвалить, братец, — лёг на его колени, — ну, теперь, сможешь развязать меня? Конечно, он смог.