Весною с утренней росой поёт любовь

Сквозь тоненькую щель меж штор пробился один маленький солнечный лучик и игриво побежал по мирно спящему лицу: осветил красивые ровные брови, весело, как со снежной горки зимой, скатился со лба на курносый нос, облизнул касанием чуть пухлые розовые губы и подпрыгнул, покрывая нежным солнцем длинные ресницы, трепещущие во сне. Яркий майский свет не могла задержать даже плотная ткань, и весенняя сказка рвалась в комнату, освещая стены, завешенные плакатами и рисунками. Подул лёгкий ветер, и слабый холодок скользнул под одеяло, вызывая мурашки. Марк крепче зажмурился, нахмурил брови и спрятался в чужой шее, уворачиваясь от надоедливого солнечного зайчика. На синюю макушку опустился сладкий поцелуй, Марк чуть приоткрыл глаза и приподнял голову, смотря на своего прекрасного парня, окутанного романтикой раннего солнечного утра. Его рыжие волосы сияли ярче звёзд на небе в тех местах, куда прыгал все тот же маленький игривый лучик. Послышалось пение птиц за окном, Париж просыпался. Зашумели первые машины, откуда-то донеслись звуки классической музыки: смычок задевал струны, заставляя скрипку петь в такт птицам. – Доброе утро, – Натаниэль мягко улыбнулся, оставляя ещё один поцелуй в спутанных ото сна волосах. – Доброе. Слова – практически неразличимый шепот, будто лишний звук может разрушить утреннюю сказку. Нет, сейчас не время разговоров. Сейчас весь Париж размыкал глаза и готовился к новому дню. Открывались пекарни, разнося запах свежей выпечки, кто-то уже выходил на прогулку с собаками и с улицы были слышны веселые голоса и тявканье. Натаниэль оставлял на чужом лице поцелуй за поцелуем, окутывая нежностью, оставляя после своих прикосновений жаркие следы в виде румянца на щеках. Марк млел под прикосновениями парня и глупо улыбался, то и дело слабо хихикая от лёгкой щекотки ветра и рыжих волос. Он все же не выдержал, запустил пальцы в мягкие локоны, спасая свое лицо и шею от щекотки, и притянул парня к себе, крепко прижавшись к губам. По телу пробежала дрожь, словно это их первый поцелуй, а не сто первый. Удовольствие, смешанное с вожделением, пронизывало тело, электризуясь на кончиках пальцев, заставляя пульс сбиваться с ритма. Тихий вздох и новый сладкий поцелуй, длившийся то ли час, то ли год, то ли целую вечность. Кому какая разница? Что может значить время, когда мягкие губы Натаниэля так трепетно касаются его? – Нам нужно вставать, – и снова шепот, снова тишина. Ответом ему служат лишь мягкий поцелуй в уголок рта и яркая улыбка. Марк с огромным трудом выпутывается из их маленького мирка, образованного вокруг переплетённых вместе теплых тел, и направляется в ванну, чтобы смыть с себя остатки чудесного сна и окончательно прийти мыслями в мир. Прохладная вода успокаивает жаркие щёки и восстанавливает пульс. Сердце больше не заставляет ребра трещать, но стоит зайти на кухню и увидеть Натаниэля, готовящего завтрак, и в лёгких словно распускается букет. Самый чудесный красивый букет. Там много цветов и расцветок, много запахов и вкусов, но больше всего в этом букете чувств любви. Из-за неё всё ноет и душа просится обвить руками и ногами Куртцберга, превратиться в такой вот своеобразный плющ и зацеловать каждую веснушку на чужом лице. На столе появляются тосты и две кружки дымящегося ароматного кофе. Завтрак все так же пронизан комфортной тишиной, их глаза говорят намного больше ртов. Их любовь это прикосновения, совместная работа над историями, долгие взгляды, когда они любуются друг другом, не в силах перестать пялиться. Это безграничное доверие и поддержка. Их любовь это они сами. Их любовь связала их так крепко и надёжно, как не сделала бы ни одна совместная работа над комиксом. И Марк был благодарен вселенной за возможность наблюдать, как Натаниэль готовит по утрам, как сосредоточен, когда работает, как сияет, если всё получается и грустит, если нет. Натаниэль такой многогранный, такой красивый и милый, что Марк не верит в свое счастье. Любить его и быть любимым им – всё, чего можно пожелать.

***

Марк сосредоточенно высунул язык, выводя стрелку. Сегодня у него на удивление было время, чтобы спокойно накраситься. Обычно, когда Натаниэль оставался у него на ночь, они еле успевали впрыгнуть в одежду и добежать до коллежа, так как вместо сборов поддавались утренней сказке и просто целовались до онемения губ. Но сегодня каким-то чудом им удалось удержать себя в руках и Марку, слава богам, не придется поспешно краситься в школьном туалете. Сегодня Марк захотел быть эдакой звездой. Белые тени плавно переходили в небесно голубые, в уголках был лишь слабый отблеск нежно-розового, а вокруг глаз рассыпались маленькие звёздочки. Сегодня было так солнечно и хотелось бы нарисовать взрыв жёлтого и золотого, но Марк оставил роль важной пламенной звезды своему парню. Натаниэль, мечтающий нарисовать комикс, который стал бы читать весь мир, действительно был ярким как солнце, и Марк мечтал стоять рядом с ним, наблюдать, как Натаниэль достигает цели. Ансьель закончил с глазами и приступил к долгому и сложному выбору одежды. Натаниэль, который оделся в первые попавшиеся свободную футболку и джинсы, нагло спиженные у Марка, наблюдал, сидя на кровати. Писатель то и дело надевал что-нибудь, придирчиво рассматривал себя в зеркале, крутился, вставая то в одну позу, то в другую, в итоге бесился и одевался по новой. Так прошло минут пятнадцать. – И все же мне кажется, что-то не то, – в очередной раз пробубнил Марк, задумчиво покусывая черный ноготь. – Нат, – парень оторвался от телефона. Наблюдать за всей этой комедией ему надоело в первые пять минут, так что все остальное время он мирно просиживал свою жизнь в соцсетях. Марк сейчас был в обычных черных классических брюках с коричневым ремнем и черной водолазке, поверх которой он накинул и заправил широкую синюю рубашку с узорами полумесяца и звёзд – Как думаешь, нормально? Мне кажется синий не очень подходит макияжу. Нужно наверное что-то светлее? Натаниэль тяжело вздохнул и встал с кровати, приближаясь к своему нервному парню, который сейчас напоминал пчелу, летающую туда-сюда со скоростью света. Куртцберг подходил к Марку, оттесняя того к столу, парень наконец замолчал, неловко уставился на Натаниэля и отвёл смущённый взгляд. Между их лицами осталось не больше пяти сантиметров, можно было почувствовать чужое горячее дыхание и услышать неровный стук сердца. Натаниэль учуял запах чуть сладких духов и почувствовал, что его мозг куда-то плывет, причем с завидной скоростью. – Ты прекрасен во всех своих образах, хватит волноваться. Ты в школу собираешься или на показ мод? – Марк закатил глаза и уселся на стол. Он смотрел в синие омуты напротив и, кажется, тонул. Знал эти глаза наизусть. Каждую крапинку, каждый узор, знал, как прочитать по зрачкам радость, печаль или злость. Он плавал в этих двух океанах столько раз, что и цифр таких не знает, был, так сказать, первоклассным водолазом, но продолжал теряться в синеве. – Похвала от тебя все равно, что похвала от мамы, – он пожал плечами. – Для тебя я всегда буду красивым. – Ну это, конечно, само собой, но я же могу различить, когда ты красивый для меня и когда ты красивый, потому что красиво оделся? – Слишком много слова «красивый», – захихикал Марк. – И нет, не можешь. – Это был риторический вопрос. – Ты не можешь оценивать объективно, – Марк положил руки на чужие плечи, рассуждая. – Я твой парень и ты меня любишь, – он немного покраснел и начал нервно перебирать меж пальцев рыжие прядки. – Для тебя я всегда буду красивым, даже если превращусь в крокодила, – Натаниэль поднял бровь, сравнение, конечно, прелестное, – но для других то не буду. Короче, я хочу сказать, что ты просто пытаешься заставить меня думать, что я хорошо выгляжу, чтобы я наконец успокоился и мы могли пойти в школу. Натаниэль прыснул от смеха, сокращая расстояние между ними ещё сильнее. Губы были в миллиметре друг от друга и между ними словно летали искры от напряжения. – Ладно, раскусил. Я действительно хочу побыстрее уже выйти, потому что ещё чуть-чуть и я сожру весь твой макияж и мы останемся дома. – Ну нет, я так старался над ним! – возмутился Марк, посигнули на самое ценное! – Отойди от меня, изверг, – он в шутку стал легонько стучать по груди Натаниэля, пытаясь выбраться из тесной клетки. Художник даже не шелохнулся, наблюдая за этими бесполезными попытками, а потом остановил поток бурных слов возмущения, заткнув парня поцелуем. И пусть помада смазалась, пусть Марку придется красить губы заново, он не смог бы отказаться от этого прикосновения. Поцелуи с Натаниэлем сводили его с ума. В его груди расцветал уже не букет, а целая оранжерея цветов, каждая клеточка тела теплела от жаркий прикосновений ладони, которая скользила по спине вниз к талии, заставляя прижаться ближе. Короткая передышка, вдох, и новый поцелуй, новый взрыв чувств. Мозг медленно, но уверенно отключался, плавился, как и сам Марк в бережных объятиях. – Ты пытаешься меня отвлечь, – не громче шёпота, на грани слышимости. – У меня отлично получается, – хмыкнул Натаниэль. – Да, вполне неплохо. Они целовались и целовались. Губы болели от покусываний и борьбы за право править бал. Они словно перенесли свой глупый спор на ласки и теперь каждый пытался высказаться, взять верх. Ведь никто не любит проигрывать? Даже своему парню. Проиграли в итоге оба. Когда Аликс позвонила, они уже опаздывали на двадцать минут, но этот спор они ещё продолжат.