l'oiseau et l'enfant

дела на винокурне 'рассвет' идут своим чередом. ещё ранним утром дилюк обошёл виноградники. все растения здоровы. осенью их ждёт хороший урожай. по словам господина эльзера, если положительная тенденция сохранится, а лето будет столь же благоприятным, винокурня сможет претендовать на расширение рынка с последующим увеличением продаж. что ж, эти перспективы были весьма многообещающими. этого было достаточно. стояла поздняя весна. виноградные лозы цвели пышными кистями, птицы взмывали в высокие небеса. ветра благоволили народу мондштадта. луди гарпастум в самом разгаре. за городской стеной весело и шумно. звуки музыки раздаются, кажется, из каждого закоулка, поднимаются, разносимые ветром, всё выше, выше и растворяются под самым небосводом. люди танцуют на мощёной камнем площади. их улыбки и радостные возгласы перебегают от одного лица к другому, озаряя всё вокруг. барды играют на своих лирах жизнеутверждающие мелодии, так и зовущие пуститься в пляс. дилюк шагает сквозь толпу. он сам себе представляется всему веселью чуждым; сторонним наблюдателем, что не в силах к нему прикоснуться, вовлечься. до тех пор, пока ловкие руки не подхватывают его собственные ладони, пока они не вырывают его из той самой толпы, не тянут на середину площади, в самую гущу веселья. тем, кто выхватил дилюка из собственных мрачных мыслей, оказывается венти. тот самый венти, что так храбро защищал мондштадт во время бедствия, учинённого драконом востока двалином, пусть он и был всего лишь простым бардом. или, по крайней мере, так в те времена думал дилюк. не успевает он опомниться, они уже кружатся в танце среди десятков других пар. венти весело подпрыгивает в такт музыке. его глаза смеются. косички развеваются на ветру. дилюк ловит себя на мысли, что улыбается впервые за многие годы. когда одна мелодия сменяется другой, предыдущий танец заканчивается, а новый ещё не начинается, собравшиеся в центре площади мондштадцы весело аплодируют самим себе и друг другу. венти, широко взмахнув рукой, размашисто кланяется, и дилюк кланяется ему в ответ. сдержанно, но с прежней улыбкой. он уходит прежде, чем пары вновь берутся за руки. его ждали дела в 'доле ангела'. он отпустил чарльза сегодня, чтобы тот мог провести праздник с семьёй. дилюк не мог позволить себе того же. семьи у него давно не было. были эльзер и аделина за многие годы, что они работали на винокурне ещё при отце дилюка, ставшие ему почти родными, но это не было тем же, что провести праздничный вечер с кем-то из его настоящей семьи. с кем-то, кого больше нет. с кем-то, кого дилюк оттолкнул сам. иной раз он думал, не сделай он этого, были бы они так одиноки? он всякий раз отвечал себе, что нет; не были бы. дверь таверны тихо скрипит. на город давно опустилась ночь, таверна была пуста — такой вечер меньше всего подходил для того, чтобы проводить время в компании едва знакомых людей и бокала вина. пусть лучшего во всём тейвате. многие купили его сегодня днём, чтобы разлить по бокалам дома в кругу друзей. дилюк не удивляется, когда вошедший в таверну человек в тёмном плаще кладёт на стойку конверт с печатью гильдии. он догадывается, о чём говорится в письме. орден бездны любит затевать дурное в праздники, когда бдительность горожан и рыцарей ослаблена радостью и весельем. бдительность дилюка никогда не дремлет. он выходит в прохладную весеннюю ночь, наспех заперев ставни и дёрнув пару раз дверную ручку для надёжности. ему предстоял длинный путь. медлить было нельзя. скользя по молчаливым улицам бесшумной тенью, он замечает краем глаза фигуру, сидящую в ладонях статуи анемо архонта и играющую на лире. приглушённый звук аккордов доносится до его острого слуха. у него нет ни единого сомнения в том, кто это был. когда ужас бури, прежде известный как дракон востока двалин, один из четырёх хранителей мондштадских ветров, напал на мондштадт, дилюк узнал, кто скрывался за маской беззаботного барда. божество вина, песен и ветра. один из семерых архонтов. покровитель мондштадта. лорд барбатос. примириться с любовью к мальчику-барду было можно, принять свою любовь к божеству казалось немыслимым. дилюк переводит взгляд на городские ворота. отгоняет собственные чувства, собственные терзания. слишком многое зависит от него. он не впервые между собой и долгом выбирает долг. 'он жаждет рассвет, но предназначен тьме.' пусть так. но до тех пор, пока он может держать свой двуручный меч, дилюк будет сражаться за рассвет.

***

маг бездны танцует свой безумный танец, обрушивая на него потоки огня. дилюк понимает: настал его смертный час. он ослаблен и ранен. ему в одиночку не выстоять. в развалинах бывшей столицы тьма стояла бы непроглядная, если бы не объятый пламенем силуэт мага бездны. дилюк сожалеет о том, что в предрассветный час, когда его веки сомкнутся навсегда, последним, что он увидит, будет его враг; не солнце. вдруг в небе он замечает птицу, блеснувшую во тьме. огромную белую птицу. дилюк всегда любил птиц. этот знак ему видится почти судьбоносным. птица снижается, зависает прямо над ними. нет, это не птица. это венти. за его спиной простираются два мощных белоснежных крыла. он целится в мага бездны из лука. и ещё прежде, чем тот успевает заметить это, стрела поражает его. его тело отбрасывает на добрую дюжину метров, и оно рассыпается чёрным прахом. венти тут же планирует вниз, к земле, и касается её ногами так легко и естественно, будто ему было неведомо, каково это — парить под небосводом. — мастер дилюк, вы не ранены? вам нужно к лекарю, в город, — одним движением руки он забрасывает свой лук за спину и торопливо опускается на колени подле дилюка. — нет. это… всего лишь царапина. я буду в порядке, — дилюк лжёт. отчасти. это не было царапиной. рукав его камзола насквозь промок от крови. но правда была в том, что рана действительно не смертельна: дилюк выживал и после худших ранений. он зажимает её рукой; ему отчего-то не хочется, чтобы венти смотрел на неё, хотя он, безусловно, видел худшие. венти отнимает его руку от раны. его пальцы прохладные, ласковые как ветра мондштадта. дилюк поднимает взгляд на его лицо. — вы спасли мою жизнь, — он впервые обращается к нему не как к мальчику-барду, как к божеству. венти на это почти никак не реагирует, лишь его пальцы слегка колеблются над раной. похоже, она занимает его гораздо больше, нежели слова благодарности. он опускает руки, но только затем, чтобы вытащить нижнюю часть своей рубашки прямо из-под корсета, не ослабляя его — на это нет времени, оторвать столько, сколько потребуется, и перевязать рану. его касания бережные и уверенные и когда он снимает пропитанный кровью рукав, и когда накладывает повязку, словно он делал это сотни раз. со временем рана перестаёт кровоточить. тогда, и только тогда венти смотрит дилюку в глаза. дилюк берёт его ладони в свои и произносит тихое 'спасибо'. он чувствует себя рядом с венти ребёнком; в сравнении с ним он ребёнок и есть. теперь, только теперь он видит истинный лик барбатоса: он был не только беззаботным мальчишкой-бардом, он носил на своём сердце раны, оставленные войной и потерями. бесчисленными потерями. это читается в его печальных глазах. он держит его юношеские руки в своих, испещрённых ожогами, оставленными пиро элементом, и шрамами, свидетельствующими о десятках сотен выигранных сражений. первые рассветные лучи касаются разрушенного купола декарабиана. — здесь так красиво, — шепчет дилюк, будто делает открытие. — да, здесь и вправду очень красиво, — соглашается венти. — простите, я не… венти качает головой, прерывает попытку дилюка извиниться. — вы похожи на одного моего друга, — говорит он, глядя вдаль, — ещё вы похожи на птицу. он тоже был похож на птицу — свободный, непокорный. на самом деле, вы как две капли воды. полагаю, он один из ваших предков. его фамилия тоже была рагнвиндр. он сражался здесь со мной. с нами. он был храбр, самоотвержен и имел огромное чувство справедливости. это вы унаследовали от него, — венти на долю секунды оборачивается к дилюку, смотрит в его глаза и снова переводит взгляд на руины старой столицы, — пусть вы не прямой его потомок: насколько я знаю, он не женился. тот, кого он любил, погиб здесь. он был мне другом тоже. глаза венти наполняются сожалением, какого дилюку прежде не доводилось видеть. они сидят молча какое-то время. косички венти развевает утренним ветром. печально, почти трагически. совсем не так, как днём на городской площади. — я люблю вас, мастер дилюк, — произносит он вдруг, на дилюка не глядя. дыхание дилюка сбивается сильнее, чем от недавней схватки. — вы забываете, что мне известно, кто вы, — отвечает он сухо, хрипло. пусть его сердце и сжимается в груди живо, болезненно. — я помню об этом прекрасно, — венти кивает бесстрастно, всё ещё созерцая полуразрушенный купол декарабиана. — но как вы можете добровольно соглашаться остаться с разбитым сердцем? — дилюк заставляет себя задать этот вопрос. хотя он причиняет боль ему самому. он не может стать причиной страданий венти. не может вынести даже мысли об этом. венти ему не отвечает. болтает ногами в белых чулках над многометровой бездной так, словно бы и не слышал. он выглядит чуждым здешним ландшафтам. юный, чистый, нежный. дилюку с трудом верится в то, свидетелем кровопролития какого масштаба он был тысячелетия назад. — я вынужден повторить свой вопрос: вы не боитесь остаться с разбитым сердцем? — вы не оставляете мне ни единого шанса? венти улыбается. его улыбка печальна. — нет. я не это имею ввиду, — дилюк только теперь понимает, что смысл его слов ускользал от венти. ему приходится объяснить, пусть это и даётся ему тяжело, — я смертен. моя жизнь — мгновение, песчинка в ваших глазах. — я думал об этом. ничего не могу с собой поделать, — он бессильно жмёт плечами, оборачиваясь к дилюку лицом, — я пытался, правда пытался извести мою любовь к вам, но… не могу. не могу… — повторяет он тише, — я люблю вас. и я подумал, возможно, стоит прожить жизнь длиною в вашу счастливо, нежели страдать об упущенном счастьи всю мою жизнь, сколько бы она не продлилась, — он зажмуривается, чтобы сдержать слёзы. одна падает на щёку, и он вытирает её белым рукавом с пышными рюшами, — простите. я говорю так, будто мои чувства взаимны. — я буду с вами столько, сколько смогу, — обещает дилюк. — но вы не говорите, что любите меня, — его губы искажаются в болезненной усмешке. — разве это не очевидно? венти вдруг видится лицо дилюка совершенно мальчишеским. таким, каким оно было десять лет назад. каким оно было до того, как на его плечи свалились все тяготы потери семьи. дилюк крепче сжимает его ладони в своих. он даёт слово себе самому стать семьёй для венти.

март 2024 — май 2025