Vergiss die Blumen nicht

      — В магазинах появилось столько всего нового, представляешь, Леви, — из трубки доносится звонкий, восторженный голос парнишки, — вчера купил сигареты «Мальборо», что везде рекламируют. Идут легко, а накуриваешься быстро, такие ароматные, даже дым пахнет приятно.          Леви невольно тянется к карману рабочей куртки, выуживая из неё мятую пачку сигарет «Каро». Они идут тяжело, горько и невкусно, второсортно даже, сказал бы тот. И дым от них пахнет как отходы из мусорного бака рядом с его домом. И это если повезёт — если сигарета вообще зажжется или не перестанет гореть в процессе. В коробке, кстати говоря, завалялась одна-единственная, а до получки еще неделя.          Просто мерзость, а не жизнь.         — Круто, — хрипло бросает он, попутно убирая пачку обратно в карман, — рад за тебя.         На какое-то время воцаряется тишина. Эрен, кажется, думает, что ответить.         — Леви, — он вновь делает небольшую паузу, — ты злишься?         Конечно, он, чёрт возьми, злится. На себя, на Йегера, на эти дерьмовые сигареты «Каро» и новомодные «Мальборо». На идиотский режим и всё советское. На то, что страна его всё больше походила на тюрьму. На всё до тошноты одинаковое: одежду, еду, работу, дни, жизнь. На одни серые тона вокруг, под стать самой стене. Но в этот же момент пересиливает себя, стараясь взглянуть на ситуацию объективно — вины Эрена в этом нет, Леви просто не имеет права сердиться на него и на то, что парню посчастливилось родиться и вырасти в ФРГ.          С момента воздвижения Берлинской стены, поделившей сам город и жизнь всех граждан двух стран на «до» и «после», прошел год. До этого он жил в небольшой квартирке на востоке, но работал инженером на западном автозаводе. Платили там прилично, а самое главное — там был Эрен. Но 13 августа 1961 года все изменилось. Леви с того момента потерял все, что у него было — любимую работу на западе, хороший заработок и, самое важное, Эрена. В одночасье весь его прежний уклад рухнул. Теперь Аккерман трудился за три копейки на затхлом заводе, производящем тяжёлое и уродливое советское авто, курил дешёвые сигареты без фильтра и вынужден был довольствоваться своим бессмысленным, серым существованием. А выходя на улицу, всякий раз утыкался глазами в стену, покрытую сверху колючей проволокой. Будто он был каким-то заключенным, отбывавшим наказание. Не хватало только робы.          — Нет, — Леви тяжело вздыхает, потирая переносицу. — Всё в порядке. Я просто рад, что у тебя всё хорошо.         Но всё было совсем не в порядке. Атмосфера, царящая вокруг, нагнетала. Даже сейчас, чтобы просто позвонить своему партнеру, должны были сойтись все звезды на небе — нужно было заранее заказать звонок, добиться свободной линии, прождать, в лучшем случае, минут тридцать, чтобы поговорить пять. А еще не проронить «двусмысленного» слова, чтобы не попасть под колёсико чьего-то отчёта. И все это успеть за час обеденного перерыва.       До конца которого, кстати, остается всего пятнадцать минут.         — Мне пора идти. Перерыв заканчивается. Когда-нибудь увидимся, — так они обычно прощались. «Когда-нибудь увидимся» означало «скоро все изменится, и мы будем вместе», но Эрен на это лишь всегда насмешливо отвечал:   — Конечно, буду ждать, цветы не забудь.         Леви кладет трубку рабочего телефона и, развернувшись, утыкается точно в Эрвина.          — Разговаривал с Эреном? — спрашивает Смит. И, получив утвердительный кивок того, добавляет: — Как он?         — Говорит, купил разрекламированные «Мальборо». Легкие. Пахнут приятно.          Эрвин усмехается. Леви безо всякой эмоции смотрит в ответ, в молчаливом ожидании, когда тот всё-таки перейдёт к делу. Но, несмотря на внешнюю прохладу и отстраненность, внутри него теплилась глубокая благодарность и признание к этому человеку. Смит был его другом. Тем, о ком обычно говорят — ниспосланный судьбой. Это Эрвин помог ему когда-то устроиться на работу в ФРГ, он же когда-то познакомил его с Эреном, да и именно этот мужчина в свое время не дал ему бросить все, сдаться, полностью утопившись в шнапсе. Тогда же он заставил его устроиться вместе с собой на завод, а после предложил разработать план побега.          Эрвину, впрочем, повезло еще меньше — вся жизнь мужчины была на Западе. Через пару недель после рокового события 1961 года он должен был жениться. Планировал продать свою квартиру в ГДР, оставив здешнюю жизнь позади и окончательно переехав в ФРГ. Но по несчастливой случайности за день до воздвижения Берлинской стены оказался не в том месте и не в то время: поехал показать квартиру потенциальному покупателю и, решив остаться на ночь, не успел вернуться. С продажей, понятное дело, пришлось повременить. Как и со свадьбой.         Разработка плана, к слову, тоже не клеилась. Всякая их идея рушилась о внешние обстоятельства. Поэтому в отчаянной попытке не терять надежды, они приняли выжидательную позицию: изучали, анализировали и размышляли, какие нюансы стоило учесть и какой опыт они могли перенять для себя.          — Пойдем тоже покурим. Хоть и не «Мальборо».         Леви цокает языком, и прежде чем успевает ответить, Смит торопливо добавляет:         — Я угощаю.         Он достает пачку и, открыв ее одним ловким движением пальца, протягивает мужчине. Тот выхватывает сигарету, благодарно кивая в ответ.         Они быстро добираются до курилки, Леви недовольно морщится, когда в нос ударяет резкий запах табачного дыма, пропитавший, кажется, всё помещение. А украдкой кинутый взгляд на стены, покрывшиеся желтым налетом от никотина, вызывает дрожь. Атмосфера местных курилок выводит его из себя. Эрвин вальяжно устраивается на скамейке, а Леви, брезгуя коснуться вообще чего-либо в этом помещении, встает чуть поодаль напротив друга.          — Ну что, Леви, — произносит Эрвин с зажатой между губ зажженной сигаретой, ловко встряхивая спичку, чтобы потушить, — как переезд твоих знакомых?         Тот, прикуривая, вопросительно смотрит на него исподлобья. И только спустя мгновение понимает, о чём речь.         На самом деле, никакого переезда знакомых не было. Опасаясь быть подслушанными, приходилось «шифроваться». И хоть в курилке кроме них никого не было (что на самом деле странно, в обеденный перерыв тут обычно было не протолкнуться, да и, собственно говоря, не продохнуть), расслабляться было нельзя. Подслушивающие устройства внедряли повсюду: в телефонные линии, в столовые, в вентиляции. Глупо было полагать, что в помещении вроде этого, в эпицентре сплетен и неосторожных признаний, их не будет.          Под «переездом» Эрвин имел в виду «побег». Леви, узнав от соседки об этом, рассказал в свою очередь приближенному другу. «Глупо», — подумал тогда Аккерман. Трепаться о готовящемся побеге с соседями, какими бы близкими друзьями они ни были, было чересчур наивно, но информация была необходима любая. Потому рассматривать приходилось все варианты. Одна семья из их дома планировала побег, подготавливая подкоп.         — Никак. — Потушенная спичка клюет в урну рядом. Он затягивается и, выдыхая, с каким-то отстраненным равнодушием добавляет: — Дом снесли вчера ночью. Петра сказала.          Они по итогу почти завершили. Но перейти не успели. Власти усилили контроль за состоянием подземных коммуникаций, выставив еще один отряд солдат. Поэтому, переводя слова Леви, всю семью поймали штази поздно ночью, когда они уже собирались перебраться по выкопанному пути.          — Черт, — произносит Смит, поднося сигарету к губам. Он задумчиво смотрит в сторону. О чем-то размышляет, хмурит брови, а следом тяжело вздыхает. — А что, если… не нужно всё так усложнять? Что, если все намного проще?         Леви чуть приближается и тихо, буквально одними губами, произносит:         — Точно. Притворимся, что мы из этого дома. И «переедем».         Он имеет в виду: притворимся восточными солдатами, переодевшись в их форму. И сбежим.         Но в это же мгновение Аккерман жалеет о своих зашифрованных словах, неосторожно сорвавшихся с губ. Он мысленно молится, чтобы тот не понял их смысла. Привычный сарказм, судя по всему, сыграл с ним злую шутку.          Но именно в этот момент он замечает расширившиеся, засверкавшие глаза мужчины. Этот взгляд он знал хорошо — Смит, черт бы его побрал, что-то задумал. В его голове, как по команде, уже закрутились шестеренки и теперь они активно вырабатывают план действий.         — Только не…         — Есть мысль! — он счастливо улыбается, от удивления раскинув руки в стороны, будто бы обнимая зарождающийся безумный план. А после манит одним движением, чтобы тот вновь приблизился к нему. — Мы же можем снять в аренду. А кто поймет?         Снова говорит шифрами. Если коротко — обращает внимание Аккермана на то, что восточные солдаты, охранявшие стену и дежурившие на контрольно-пропускных пунктах, зачастую слепо доверяли форме, едва ли запоминая собственных товарищей, отряды вечно сменялись.         Но не то чтобы Леви в принципе наблюдал за этими сторожевыми псами, стоило кинуть взгляд на них — и те уже как по команде поднимали винтовки, готовые нажать на спусковой крючок в любой момент.         — Слишком велика вероятность, что нас по итогу поселят на этаж повыше, — шепчет он, кивком указывая вверх.         — Слишком велика вероятность, что, побоявшись, мы вообще никуда не переедем, так и останемся в наших бараках, — передразнивает он, стряхивая пепел. — И встает вопрос: а есть ли вообще разница?         Нет. Разницы, в самом деле, не было.          Никто не знал, сколько еще простоит эта стена, высказывания политиков менялись каждый день, доходя до абсурда. Они поначалу и воздвигать ничего не собирались, так ведь заявлял тогда Вальтер Ульбрихт, в тщетной попытке удержать стремительный отток населения.         И Леви на самом деле прекрасно понимал: медлить больше нельзя. С ростом совершенных побегов росли и методы по их предотвращению, а политика становилась изощреннее и агрессивнее. Потому сейчас он, делая затяжку за затяжкой, упорно гоняет мысли из стороны в сторону. Идея перебраться за стену, переодевшись в советскую форму, была, откровенно говоря, дикой, безрассудной и даже комичной. Просто понадеяться на неосмотрительность и халатность солдат, на их чрезмерное доверие к кителю, фуражке и отблескивающим звездам на погонах. Но вдруг? Вдруг правда сработает?         — Давно не виделся с одними коллегами с соседней фабрики,— внезапно произносит Эрвин, туша сигарету об урну и следом бросая в неё же окурок, — Пойдём со мной. Договорюсь с ними о встрече.         — Договорись, — сухо бросает Леви, также опуская бычок в мусор. Следом вскидывает кисть, приподнимая рукав куртки, дабы взглянуть на часы. Перерыв подходит к концу. — Нам пора.  

***

 

      Они стоят перед чьей-то квартирой, к слову, не в самом лучшем районе. Если в Восточном Берлине вообще можно сказать о каком-то районе хорошо. Леви, прислонившись к стене, задумчиво смотрит в пол, все больше разгоняя мысли об их еще не состоявшемся побеге.       Соблазн был велик, его тело будто бы пробивал ток каждый раз, когда он представлял, каково это — увидеть Эрена спустя год разлуки, вновь иметь возможность касаться его, не думая о том, что это какая-то роскошь. До одури хотелось прижать его к себе, вдохнуть запах его кожи, зарыться руками волосы и целовать, целовать, целовать. Но пока все то были лишь мечты. Помимо соблазна, риск оказаться застреленным из чертовой винтовки прямо в грудь тоже был не меньше.         Потому сейчас стоит сконцентрироваться на разработке плана. Прежде всего — достать форму. Эрвин еще в курилке, говоря загадками, обмолвился, что у него есть знакомые, работающие на швейной фабрике. Как он признался позже, эта фабрика специализировалась еще и на военной форме. Идеальный для них вариант.          Леви переводит взгляд на Эрвина. Тот выжидающе смотрит на дверь, готовясь поприветствовать тех самых знакомых и предложить им свою авантюру. Заметив краем глаза взгляд мужчины, он оборачивается и слегка ободряюще улыбается. В руках у него — темный пакет, полный бутылок пива. Своеобразное приглашение на разговор. Вскоре дверь открывается и за ней появляется высокая девушка, веснушчатая, с озорным бойким взглядом, внимательно изучающим Эрвина, а следом — самого Леви.         — О, Эрвин, привет! — радостно скандирует она, а затем поворачивается к Аккерману, — а ты…?         — Леви, — безучастно произносит он.         — Круто. Я Имир, — она нахально улыбается и, заприметив пакет, полный пива, быстро добавляет: — А вы, я смотрю, не с пустыми руками. Ну, проходите, поговорим.         Имир распахивает дверь шире, и мужчины друг за другом заходят в квартиру.          На пороге их встречает еще одна девчушка — светловолосая, ростом чуть ниже подруги. Она нервно теребит в руках кухонное полотенце, застенчиво поглядывая на мужчин.         — Эрвин, ты же помнишь Хисторию? — произносит она и дерзко, но вместе с тем нежно, прижимает девушку к себе. — А это, кстати, Леви, Хистория.         — Приятно познакомиться, — смущенно улыбается она, озаряя Аккермана, и вместе с тем всех присутствующих, лучезарной улыбкой.         — И мне, — сухо отвечает он.         — Ну, ладно, — резко отстраняется Имир и, развернувшись на пятках, бросает через плечо: — Раздевайтесь. Я на кухню. Как, кстати, у тебя дела, Эрвин?         И пока блондинка торопливо следует за девушкой, а Эрвин, попутно раздеваясь, перекрикивается с Имир, Леви, лениво стягивая с себя ботинки, оглядывает пространство.         То узкий небольшой коридорчик, упирающийся в кухню. Стены окрашены в нейтральный бежевый оттенок, на стене монотонно тикают советской марки часы, а с кухни доносится запах недавно приготовленного ужина. Казалось бы, среднестатистическая квартирка очередного Plattenbau. Но убранство коридора необычно контрастирует. Даже сейчас, опустив глаза в пол, он видит аккуратные изящные туфли, а рядом — грубые высокие ботинки, походящие скорее на армейские берцы. На невысокой тумбе рядом — брошюрка программы местного театра, прикрывающая небольшой клочок бумажки с написанной от руки адресом и неоднозначно нарисованной «козой» сверху. Очевидно, адрес дома, в котором тайно слушают рок.         Стягивая куртку, он вешает ее неподалеку от плаща Эрвина, и ненароком взгляд его падает на верхнюю одежду девушек. Даже тут видна отчетливая разница между ними. Классическое элегантное пальто расположилось рядом с дерзкой, бунтарской курткой из толстой кожи — судя по всему, купленной некогда в ФРГ.         Эрвин, прихватив пакет с выпивкой, уже прошмыгивает на кухню, продолжая о чем-то увлеченно общаться с девушками. Хистория, которая, признаться честно, произвела на Леви первое впечатление тихой скромной девушки, теперь тоже активно участвует в беседе и, что самое интересное, даже позволяет себе пару раз выругаться.         Мужчина смотрится в обрамлённое зеркало. Помимо шутливой записки «не жги мои джинсы, если вернусь после полуночи», очевидно, автором которой является Имир, в уголке позолоченной рамы красуется одинокая фиалка. Мужчина невольно вспоминает их разговоры с Эреном и это извечное смешливое прощание Йегера: «буду ждать, цветы не забудь». Наконец он поправляет волосы и, отходя от зеркала, направляется вдоль по коридору в сторону кухни.         Эрвин, Имир и Хистория сидят за небольшим столиком. Смит, вооружившись благосклонно поданной Хисторией открывалкой, высвобождает от крышки уже четвертую бутылку пива. А шатенка, выдвинув пепельницу на середину, вытаскивает сигарету из пачки.         Леви молча садится на стул рядом с другом, принимая от него бутылку и коротко кивая в знак благодарности.         — Так что за разговор у тебя? — произносит шатенка. Она, закуривая, резко выдыхает, выпуская клубок дыма. Зажигалка одним легким броском летит на стол.         Эрвин делает глоток пива, а затем, недолго думая, сам достает две сигареты, протягивая одну Леви.          — У вас ведь на фабрике отшивают военную форму?         Обе недоверчиво кивают. Хистория вопросительно смотрит на подругу.         — Да-а, — осторожно протягивает Имир, — в чем дело, Эрвин?         Сигарета в руках Смита тлеет, выпуская тонкую струйку клубящегося дыма. Леви, не зажигая свою, вертит её между пальцами. Перманентная тревога, обусловленная «шпионами» в этой стране повсюду, взрастила в нем паранойю. Ведь чем больше людей знает об их побеге, тем больше вероятность, что их сдадут властям при любом удобном случае. Конечно, он доверяет Эрвину и его выбору людей. И всё же.         Наконец Смит, стряхнув накопившийся пепел с сигареты, делает затяжку. И, выдыхая дым, коротко произносит:         — Нам нужна форма. Для побега.          Имир давится пивом. Резким движением отстраняет от себя бутылку, зажимает ладонями рот, судорожно откашливаясь. Хистория заботливо хлопает ее по спине в попытке помочь. Взгляд её скользит к мужчинам. Глаза испуганные, полные непонимания, зрачки мечутся из стороны в сторону.         — Чего вам нужно? — хрипит та, все еще периодически покашливая.         — Форма, — наконец, в разговор вступает Леви. Он говорит об этом обыденно и сухо. — Для побега.         — Имир, — спокойно продолжает Эрвин. — Я доверяю тебе и Хистории, ты это знаешь, иначе нас бы здесь не было. Нам нужно качественно отшитое форменное обмундирование. И если это возможно, если у вас есть выходы на специальные склады, мы просим вас о помощи. Я понимаю, это огромный риск, но вы — единственные, к кому мы можем обратиться. Ты знаешь, у меня на Западе остались родители, Ханджи. Вся моя жизнь. И у Леви тот же мотив.         — Его тоже там ждет девушка? — мечтательно произносит блондинка с легкой улыбкой на лице.         — Парень, — отрезает Леви.         Имир хмыкает и, поднося бутылку к губам, делает пару неторопливых глотков.         — А ты типа из этих, кто не скрывается? Якобы не боишься?         — У нас тут каждый день хватают людей наши же солдаты за любое неверное слово или намек на побег. Думаешь, педики их сейчас волнуют? — он нарочито выделяет это приторно-мерзкое слово, коим простые обыватели этой страны любят называть гомосексуалов. — Нет, не боюсь.         — Смело. — Она откидывается на стуле, закидывает ногу на ногу, совсем по-пацански и, удерживая сигарету между двух пальцев, вновь переводит взгляд на Смита. — А ты с чего решил, что у вас получится? Вон по радио рассказали о семье. Сколько копали, а повязали всех за секунду.         Эрвин пожимает плечами.         — Не знаю. Вдруг все эти долгие подготовки — излишки, и все намного проще.          Имир заинтересованно смотрит на них. Сомкнув губы вокруг сигареты, она затягивается, продолговато и смачно, а следом выдыхает. И слегка стучит ногой по полу — нервничает.         — Ну, знаешь, это как плевок в лицо системе. Мне, конечно, нравится, но… Что если не получится?          — Не выйдем на работу, — бросает Аккерман, прежде чем Эрвин успевает ответить, — и по радио о нас услышишь.         Имир ухмыляется, явно довольная таким нахальным ответом.         — А если получится? Как мы об этом узнаем? — Хистория подаётся чуть вперёд, вглядываясь в мужчин с наивной, но искренней надеждой.         — Пришлю вам открытку из ФРГ, — объясняет с улыбкой Эрвин, туша сигарету об пепельницу и оставляя её там же. — Можем на вас рассчитывать?          Имир расплывается в довольной улыбке, коротко кивая.          — Мы обеспечим всем необходимым. Сколько нужно? — продолжает Смит, прежде чем его резко перебивает веснушчатая шатенка:         — Нам ничего не нужно. Пусть это будет благодарностью за спасение моей жизни.         Леви хмурит брови и, повернувшись к другу, вопросительно смотрит в упор. Как бы спрашивая: «Что еще за очередное спасение?».         Но Смит, заметив это, отмахивается, кидая тихое:         — Потом расскажу.         — А вот кладовщица за материалы запросит у вас шестьсот марок и парочку бутылок «NordhäuserDoppelkorn», —вновь берёт слово девушка, — а дальше мы с ней договоримся. Достать сможете?         Оба переглядываются, услышав сумму. Примерно полуторамесячная зарплата каждого из них. Но бережливость, привитая советской культурой, недоверие к властям и постоянный дефицит товаров научили их всегда держать деньги «на чёрный день». Потому плата за форму не стала для них острым вопросом.         — Сможем. Занесу тебе завтра вечером.         На какое-то время воцаряется тишина. Все молча попивают пенное, каждый погружен в какие-то свои мысли.         — Может… снимем тогда мерки? — первой нарушает молчание Хистория.         — Да, давайте в комнату, сделаем замеры, — поддерживает подругу девушка.         Они встают, а следом за ними и мужчины. В голове у Леви — целая революция. Его консервативные восточные установки, успевшие укорениться за последний год, бьются лбом о смелые идеи.       Не было уверенности вообще ни в чем, это угнетало, тревожило. Но вместе с тем он знал одно — страшнее было так и прожить всю жизнь в бедности и без любви.   

***

        С момента их визита к Имир и Хистории прошла неделя. С виду в жизни Леви и Эрвина ничего не поменялось. Они так же приходили к семи утра на завод, так же курили в перерывах, так же ели в местной столовой рядом с работой, так же ровно в шесть покидали станки, оканчивая очередной день пролетариата. Но после все вечера посвящали разработке плана побега. Собирались то у Леви, то у Эрвина, то, как бы невзначай, прогуливались по парку, шептались, говорили загадками, вклинивали возникшие идеи под маской рутинных разговоров о сменах, переработках и изношенном двигателе на первом секторе. А между тем поглядывали на контрольно-пропускные пункты, наблюдая за поведением пограничников. Старались привлекать к себе как можно меньше внимания: меняли места встреч, не позволяли себе задерживаться возле стены дольше положенного. За неделю удалось собрать достаточно большое количество информации: во сколько и какие посты сменялись между собой, какое количество солдат несло службу, каким людям подчинялись. Даже выявили определенные общие поведенческие черты — кто как общается, как ходит и какие сигареты предпочитают.         В понедельник, поздно вечером, Имир и Хистория принесли на квартиру Смита отшитое форменное обмундирование в обмен на шестьсот марок и пару бутылок отменного немецкого шнапса. Ещё одну они вручили девушкам в качестве благодарности. И хоть поначалу Имир отказывалась её принимать, громко протестуя и размахивая руками, в конечном счете Эрвину удалось убедить её взять подарок. Тогда же мужчины примерили на себя образ солдат ГДР. Леви не понравилось. Не потому, что форма была некачественная или он плохо в ней выглядел — это было не так, сидела она на нем как влитая: китель красиво обтягивал широкие плечи, фуражка подчеркивала острую линию скул. К слову, даже брюки были правильной длины! К тому же, Хистория очень точно подметила, что зеленый цвет ему шел, и форма, кстати, тоже. А Леви чувствовал себя в ней палачом. Будто она вся была соткана из крови ни в чем неповинных граждан, которые однажды просто захотели оказаться рядом со своими родными.         Эрвину, очевидно, форма тоже пришлась не по вкусу. Хотя Леви, глядя на него, даже не заметил бы подлога — строгие черты лица, ярко выраженные высокие скулы, проницательный уверенный взгляд из-под густых хмурых бровей — его лицо будто бы было создано для того, чтобы служить в войсках Национальной Народной Армии. Но это если отбросить всю специфику их работы и сам факт того, что он в жизни бы туда не пошел. Потому, оглядывая свой образ грустным взором, то и дело вздыхал. И Леви понимал его чувства.         После получения формы остро встал вопрос поддельных документов. Мужчины сошлись во мнении, что полагаться исключительно на погоны было бы чересчур наивно. Тогда же Леви вспомнил о своих давних близких друзьях, с которыми вырос в одном детском доме. Их связывало много историй — хороших и плохих, но в основном криминальных. В какой-то момент Аккерман отошел от дел, но хорошие отношения с ребятами сохранил (моментом этим, просто к слову, был Эрвин и его предложение о работе в ФРГ). Изабель и Фарлан, будучи небезызвестными в узких кругах, ныне занимались подделкой бумаг, помогали людям, как могли. И когда Берлинскую стену только воздвигли, на одной из их встреч Изабель пообещала Леви, что если тот однажды решится на побег, они помогут, сделают самые отменные документы, приложат все усилия. Потому что как упорно вторила девушка: «Должен же хоть кто-то из нас выбраться из этой дыры».          И, наконец, он решился. Аккерман навестил старых друзей, прямо попросив изготовить поддельные документы восточных солдат. И ребята с радостью взялись за работу, Фарлан то и дело неугомонно твердил: «Ну, наконец-то!».         И вот сегодня он вновь идет к ребятам — за результатом.         — Братец! — Изабель открывает дверь, счастливо улыбаясь во все тридцать два. — Заходи скорее!         Леви проходит внутрь. С виду – обычная непримечательная маленькая квартирка, но в каждом ее уголке спрятаны различные приспособления их деятельности — паспорта, удостоверения, поддельные печати и баночки с чернилами.       К слову, это не было мастерской, пристанище их располагалось совсем в другом месте, а домой они забирали лишь некоторые срочные заказы, доводя их до совершенства.       Из глубины комнаты доносится стрекот печатной машинки — Фарлан занят работой. Но как только он замечает Леви, стоящего над ним, то, резко встав, тянет руку мужчине в качестве приветствия и расплывается в знакомой ухмылке.         — Привет, не заметил тебя, — произносит он, обхватывая его ладонь своей, крепко пожимая. — Ну что, Рольф Штайн, как служба на стене?         — Так вот, значит, как меня теперь зовут. — Леви чуть заметно ухмыляется. — Как видишь.          Фарлан, довольно кивая в ответ, вновь наклоняется к столу. Из кармана достает небольшую связку ключей и самым маленьким отворяет нижний шкафчик. Подняв искусственное дно, выуживает оттуда несколько фальшивых документов — два удостоверения и поддельный приказ на перевозку «специального объекта» за территорию ГДР.          Леви берёт документы. Держать в руках удостоверения солдат Национальной Народной Армии оказывается почти так же мерзко, как и примерять их форму. Картонные заламинированные обложки неприятно ощущаются кожей рук, будто бы давя на ладони. По легенде они — лейтенанты Рольф Штайн и Франк Циммерман, которым поручено вывезти за пределы ГДР некий «спецгруз», осмотр которого запрещен.         — Как тебе? — наконец тишину нарушает Изабель, вырывая Леви из вереницы мыслей.         — Не отличить, — Леви едва подбирает подходящие слова. Ощущение скорого побега сковывает тело, смешивая воодушевление с тревогой.         — Мне кажется, наша лучшая работа, — Фарлан опирается о стол, довольно скрестив руки на груди, явно гордый проделанной работой. — Когда стартуете?         — Не могу сказать. Пока готовимся.         — Вот что скажу тебе, братец, — Изабель подходит ближе, дружески приобнимая. — Иногда лучший результат — тот, над которым долго не думаешь.         Но громкий стук в дверь заставляет всех троих вздрогнуть.          — Ты с кем-то еще договорилась, Изабель? — осторожно спрашивает Фарлан, переводя свой взгляд на девушку.          — Нет.         Она хмурит брови, замерев. По двери стучат настырнее, требовательнее. И в этот момент они понимают.         — Штази!         Чёрч тут же срывается с места, подлетая к окну. Недовольно вздыхает, завидев внизу солдат, окруживших дом, а следом оказывается уже возле печатной машинки, в суматохе выдергивая из неё ленты. Пока он их рвёт, стук по двери становится настойчивее, громче, а следом гулкое:         — Полиция, открывайте!         Времени мало. Нужно действовать быстро и решительно. Внутри Леви нарастает раздражающая тревога, но разум его всё ещё холоден. Он выбегает в коридор, действуя совершенно на автомате. Заприметив мощный комод, в пару толчков двигает его к двери. За ней слышатся уже глухие удары ногами. Солдаты начинают терять терпение.          — Изабель, план Б, — бросает Фарлан, как только девушка появляется в его поле зрения, — уничтожь документы. Леви, поможешь мне?         Леви безмолвно следует за Фарланом, они вновь оказываются в гостиной. Чёрч подхватывает опустошенную машинку и бегло оглядывается.         — Куда? — спрашивает Аккерман, стараясь сохранять здравый рассудок.         — Плакат позади тебя. Там тайник.          В эту же секунду Леви оборачивается и аккуратно, но вместе с тем быстро снимает полотно и скрывающуюся под ней панель в цвет обоев, и видит небольшое пространство. Недолго думая, Фарлан впихивает машинку в углубление, Аккерман накрывает ее пластиной, а следом поверх нехитрой, но эффективной маскировки ложится плакат. На иллюстрации — шесть рабочих различных профессий, а снизу агитирующая подпись «Mach dir einen Kopf, Kollege!». Очень метафорично и остроумно. Откуда они достали этот рисунок — вопрос на потом. Думать об этом сейчас не было времени.          Аккерман чувствует с кухни запах чего-то кислого, до того, что аж глаза режет — Изабель в кастрюле «замачивает» документы, растворяя чернила в уксусной кислоте. Следом она забегает к ним в комнату. И пока Фарлан занят выжиганием печатей, а Леви уничтожением навороченного фотоаппарата, подпольно купленного в ФРГ, девчонка, открыв высокий шкаф нараспашку, достает рюкзак, походящий скорее на армейский — такой носили многие солдаты и даже рабочие, он не вызовет подозрений, а вместить может достаточно. Пока она спешно кидает туда вещи — от новых поддельных паспортов и накопленных денег до парочки комплектов одежды на первое время, — парни, подхватив куртки, скрываются в кладовой.          Из коридора уже доносится лязганье лома и тяжелые, звонкие удары по двери кувалдой. Еще немного и они выломают дверь, а следом прорвутся сквозь сооружению наспех баррикаду Леви. Но все же этого должно хватить, чтобы еще на некоторое время задержать штази.          «Лишь бы успеть», — думает Леви, помогая другу отодвинуть тяжелый ящик, наполненный доверху всевозможными инструментами. Следом они ловко отдирают линолеум, в стороны летят доски, прикрывающие небольшой люк. Спустя минуту, с болтающимся на плече армейским рюкзаком, к ним подлетает Изабель.          — Давайте! Они почти уже дверь снесли!         Чёрч, выуживая из кармана монетку, одним движением руки открывает замок — тот самодельный, легко взламывающийся. Леви, подхватив люк с другой стороны, помогает Фарлану открыть его. Как только они распахивают его, в нос ударяет примесь затхлости, сырости и мышиного помета. Аккерман невольно морщит нос, но сейчас неприятный запах подвала волнует его меньше всего.         Первой прыгает Изабель, за ней сам Леви. Еще в падении он успевает уловить громкий хлопок — дверь, слетев с петель, упала на приставленный им комод. Но прежде чем они успевают добраться до кладовки, Фарлан, ловко нырнув вниз вслед за друзьями, в одно движение защёлкивает щеколду изнутри.         — Пронесло, — на выдохе произносит Изабель.         Вокруг кромешная темнота. Слышится лишь писк мышей и шорох ткани; девушка, ныряя рукой в армейский рюкзак, что-то ищет. А следом с довольным «ага!» включает фонарь.         Яркий свет озаряет широкое подвальное помещение. Судя по его виду, им нечасто пользуются: тут и там валяется мусор, по углам красуются крупные сплетения паутины, а неподалеку от них одиноко стоит поломанный стул.         — Куда теперь? — спрашивает Леви, переводя взгляд на ребят.         — Пока прямо, — произносит Фарлан, перенимая армейский рюкзак вместе с фонарем у Изабель, — тут много соединений. Уйдём на развилке влево, упремся в подвал тринадцатого дома. Там выйдем.         Мужчина, переосмыслив информацию, кивает. Они выдвигаются в путь: впереди Фарлан, знающий дорогу, посередине Изабель, а замыкает их сформировавшуюся колонну Леви, периодически поглядывающий назад в поисках преследователей. Они углубляются всё дальше по туннелю. Под ногами то и дело хрустят камни и щебёнка.          — Леви, — вдруг произносит Чёрч, не отрывая взгляда от дороги, — вам нужно бежать сегодня. Они не угомонятся. И я думаю, они видели, как ты заходил к нам.         — Он прав, — соглашается Изабель, глядя на мужчину через плечо.         — А вы что? — спрашивает Аккерман, еще не до конца осознавая, что сегодня, судя по всему, ему с Эрвином придется привести план в действие.         — О-ой! — Девушка отмахивается, а следом, чуть игриво, добавляет: — Считай, мы для штази уже мертвы.         — Инсценируем смерть, — разъясняет слова подруги Чёрч, — а после подадимся в Тюрингию. Есть у нас там знакомые.          Аккерман кивает. Легкая дрожь пробегает по его телу — не то от тревоги, не то от предвкушения скорого побега. Ко всему этому прибавляется искреннее воодушевление — они, в самом деле, смогли сбежать от штази. От тех самых неутомимых ищеек, которые держат в страхе всю страну и обладают такой властью и связями, что могут и мёртвого из могилы вытащить. Конечно, то вопрос времени, когда они обнаружат люк, выломают его и попытаются напасть на их след. Но вот ребята уже сворачивают налево на развилке, и почему-то Аккерман чувствует непоколебимую уверенность в том, что сегодня всё же Министерство государственной безопасности ГДР потерпит поражение в своей же игре, не заполучив добычу.         Они идут нога в ногу, периодически болтая о чём-то несущественном, словно сейчас они находятся не в довоенном подвале, сбегая от штази, а просто прогуливаются по какому-то непримечательному парку Берлина. Но вот, наконец, Фарлан останавливается, а вслед за ним и остальные.         — Пришли, — произносит он, освещая фонарем железную дверь.          В следующую же секунду Леви приоткрывает её и, чуть высовываясь наружу, оглядывается. Снаружи никаких полицейских — лишь дворовая территория с зеленеющей травой и высокими деревьями, а чуть дальше — одинокий мостик.         — Чисто.         Первым выходит Леви, вслед за ним Фарлан и Изабель. Они пересекают тот самый мост и, в конечном счете, попадают в небольшой скверик. Уже стемнело, в парке людей находится немного, что, несомненно, радует, учитывая их ситуацию. Все трое обессилено падают на пустующую скамейку. Леви кидает взгляд на часы. Половина восьмого. Приближается самое неподходящее время для побега. Скоро пост сменится новыми солдатами, отдохнувшими и набравшимися сил, с ещё незамылившимся взглядом и с полной боевой готовностью. Но выбора нет, остается положиться на то, что при побеге от тайной полиции Леви не растратил все свое везение, если таковое вообще было.         — Пора расходиться, — наконец на выдохе произносит Фарлан.         — Да, — с грустью в голосе отзывается Изабель. Очевидно Берлин, хоть и восточный, полюбился ей. Да и с Леви, судя по всему, ей тяжело расставаться. — Мы будем скучать.         И он тоже, честно говоря, будет скучать. Аккерман буквально прожил свое становление личности рядом с этими ребятами, и кто знает, где бы Леви был сейчас, не свяжи он тогда жизнь с этими двумя. А сейчас мужчина с тоской в сердце осознает: увидятся они теперь нескоро. Разве что только если в мире не произойдет чудо и Берлинская стена не падёт. Хочется, конечно, верить в лучшее.         И в этот момент уголки его губ чуть вздергиваются вверх. Едва уловимо. Он кладет руку на макушку Изабель, чуть ерошит её волосы, а следом поворачивается к Фарлану и тихо, но с искренней благодарностью в душе, произносит:         — Спасибо.  

***

 

      Буквально десятью минутами позже Леви оказывается перед квартирой Смита. Аккерман неугомонно жмет на звонок, пока за приоткрытой дверью не появляется его высокий светловолосый друг. Эрвин раздражен, волосы его чуть взъерошены, очевидно, из-за долгой работы над планом.         — Леви, я ведь…         Но Аккерман не дает ему договорить, протискивается мимо него, резко захлопывая за собой дверь и раздеваясь на ходу.         — Нужно бежать сегодня, Эрвин. — Он, не дожидаясь ответа друга, влетает в комнату и тут же оказывается у стола. На нем посередине карта ГДР, повсюду разбросаны листки с заметками Смита, пара карандашей, а в углу — недопитая чашка чая. И Леви, схватив её, залпом осушает, в какой-то непонятной попытке смочить горло, а следом на одном выдохе признается: — Штази роют под меня.         — Что?! — Мужчина в шоке подлетает к нему, глядя округлившимися от удивления глазами. — Что произошло?         — Они вломились, когда я был у Фарлана с Изабель. — Леви кривит губы, вспоминая недавно произошедшие события. — Мы сбежали. Но это вопрос времени, когда они попытаются напасть на наш след.         Эрвин тяжело вздыхает, устало потирая переносицу, а следом кидает беглый взгляд на настенные часы. Время близится к девяти. Идеально плохо. Время суток, когда охрана бдительнее прежнего. К моменту, как они доберутся до стены, скорее всего, будет уже ближе к десяти. И они попадут на смену караула. Обстоятельства играют против них.         — У нас нет служебного автомобиля. Майк обещал предоставить списанную «Волгу» с завода, но… — он задумчиво смотрит в сторону, как бы подбирая подходящие слова, — раз времени у нас нет, придется полагаться на удачу.         Отсутствие служебного автомобиля значительно усложняет задачу. И Леви вовсе про это забыл. Но сейчас нет времени об этом размышлять, нет времени искать неведомо откуда «Волгу», а Фарлан с Изабель сейчас не смогут ничем помочь, учитывая произошедшие недавно события. Но, несмотря на вереницу неурядиц, Аккерман почему-то не чувствует апатии и неудовлетворения, напротив — словно всё произошедшее лишь подстёгивает его.         Они приступают к решающему моменту. Эрвин торопливо собирает самые необходимые вещи. Документы, пара комплектов одежды на первое время и чтобы переодеться в случае удавшегося побега, все имеющиеся деньги. Также прихватывает с собой карту ГДР и карту ФРГ, оставшуюся еще со времен, когда Берлинская стена не разделяла ту с восточной частью. Леви тем временем успевает переодеться в форму. А следом и сам Эрвин оказывается в оливковой амуниции Национальной Народной Армии ГДР.         Они приходят к выводу, что заезжать на квартиру к Леви неоправданно рискованно. Если штази, в самом деле, успели запомнить его на пути к подельникам, очевидно, отряд полиции уже дежурит возле его дома, засев в укрытии. К тому же, всё необходимое у него уже при себе — паспорт, немного денег на первое время, поддельные документы, а свою одежду он скинул в чемодан к Эрвину. Более ему и не нужно.         Эрвин вздыхает, грустным, слегка ностальгическим, взором окидывая квартиру на выходе. Как бы прощаясь с её убранством, предельно ясно осознавая, что вряд ли он сюда еще вернется, вне зависимости от результата их сегодняшней ночи. А после оба выходят из дома. Эрвин садится на водительское сиденье, справа от него устраивается Леви. На панель сверху Аккерман кладет два удостоверения и приказ. А в багажнике уже покоится ящик с муляжом, некий их «спецгруз», который они успели соорудить накануне. Смит нервно тарабанит пальцами по рулю, прежде чем спрашивает:         — Ты готов, Леви?         — Да, — лишь отвечает тот. И он, в самом деле, думает, что готов, несмотря на то, что все обстоятельства против них.  

***

 

      Время близится к десяти.       Леви и Эрвин, проанализировав имевшуюся у них информацию, принимают решение бежать через пост № 3 на южной окраине города, тот не так загружен. Постовые еще не успевают смениться, и это играет им на руку.          Контрольно-пропускной пункт тонет в полумраке и тумане, подсвеченный жёлтыми лампами. Воздух стоит холодный и густой, пахнущий пылью, гарью и чем-то ржавым. Где-то вдалеке глухо скулит сирена, действуя на нервы в уже и без того напряженной обстановке.         Они подъезжают ближе и видят странную картину. Напротив двух солдат стоит мужчина. Он активно жестикулирует, ругается, пытаясь достучаться. Но те непреклонны. Сдержанные в своих движениях, они лишь отрицательно мотают головами и что-то объясняют тому.         — Только свидетелей не хватало, — процеживает Леви, откидываясь на спинку сиденья. — Что делать будем?         Эрвин лишь пожимает плечами.         — Не знаю. Но если останемся в машине, точно привлечем внимание, — тихо произносит мужчина. — Нужно выходить.         Оба, как по команде, прихватив с собой поддельные документы, выныривают из автомобиля и, задержавшись, наблюдают чуть поодаль за происходящим, прежде чем подойти ближе.         — Вы не понимаете, у меня там ребенок! — мужчина практически срывается на крик. — Мне сообщили, моя жена умерла. У нас никого там нет, никого, черт возьми! Я лишь хочу забрать ребенка!          — Я понимаю, мужик, но… — бормочет невысокий паренек с пустыми погонами. — Не положено. Всё через приказ вышестоящего.         — Я буду сто лет ждать этого приказа вышестоящего! Его уже успеют забрать в детский дом! Да он не сможет там! Да будьте же вы людьми, мать вашу! Я тоже служил!         — Тебе ясно сказали, — наконец, произносит прапорщик, мужчина лет тридцати, с небритой щетиной и хмурыми бровями. — Вали. Пока жив.         На миг кажется, что мужчина отступил. Сдался.         У Леви всё в груди сжимается. Словно давным-давно зажившую рану вновь расковыряли ножом. Внутри всё закипает — от того, как солдаты бесцеремонно общаются с тем гражданином, напрямую грозясь расправой, от того, что ни в чем не повинный младенец будет вынужден проживать все ужасы детского дома, сам себя убаюкивать, сам всему учиться, расти в дедовщине и вечной борьбе за лучшие условия. А после повзрослеет слишком рано, так никогда и не узнав о живых родственниках, обитавших за стеной. Потому что в ГДР приказы ценятся больше людей.         Гражданин разворачивается, готовясь уйти с понурой головой. В этот же момент Леви и Эрвин подходят ближе, готовые представиться, но сделать этого не успевают.         Тот самый гражданин, сделавший вид, что покидает пост, вдруг неожиданно срывается с места, отталкивая от себя рядового и собираясь выбежать за стену. Но посаженные три пули в спину, пробившие его тело насквозь, не дают  ему более ступить ни шагу. Секунду тело его еще держится, шатается из стороны в сторону, будто бы лист, колыхающийся на ветру, а после, словно на оборвавшихся нитях, падает на мокрый асфальт. Несколько капель крови по неосторожности падают Аккерману на китель.         — Тц, — недовольно произносит он, в бессмысленной попытке оттереть капли, пока они еще не успевают впитаться в толстую ткань формы, но лишь размазывает их.         Становится тошно. От всего: от хладнокровного убийства, от капель чужой крови на одежде. Хочется сорваться с места, вцепиться в глотку этого прапорщика, вбивать кулак в его пустую голову, пока от неё не останется лишь кровавое месиво, вонзить всю обойму прямо в грудь. Да сделать что угодно, лишь бы выплеснуть хоть каплю тех чувств, что в нем взросли с теми тремя пулями, равнодушно выброшенными в живого еще на тот момент человека.          — Прошу прощения, товарищ лейтенант, — виновато произносит старший. Пальцы коротко касаются фуражки. Отдает честь, хотя у самого её уже не осталось.         Это действие повторяет рядовой. Леви, стискивая зубы, отвечает тем же. А вслед за ним и Эрвин.          — Сложная у нас нынче служба, да? — как бы невзначай произносит Эрвин.         — Не говори, лейтенант. — Он кривит лицо, когда взгляд его падает на еще недавно разговаривавшего с ними бездыханного мужчину. — Беглецов этих развелось, как мух. И всем ведь все, блядь, надо. Ганс, вызови чистильщиков, пусть уберут этого.         Рядовой, тот самый Ганс, скрывается в будке, очевидно, чтобы вызвать спецслужбу. Внутри Аккермана всё ещё бушует гнев от того, как высокомерно этот прапорщик говорил о погибшем мужчине. Будто бы проблема его была малозначима. Будто бы люди были каким-то расходным материалом. Была важна лишь политика и режим. Чувствам простых граждан здесь не было места, всем было плевать на чужие судьбы, поломанные Берлинской стеной.         — Сигаретки не найдется? — к слову спрашивает старший, не обращая никакого внимания на труп всего в паре метров от него.         Но вопреки всем чувствам, гнездящимся в его душе, внешне Леви сохраняет абсолютное спокойствие. Едва подавая вид, что произошедшее его хоть как-то впечатлило. Молча протягивает солдату открытую упаковку тех самых ненавистных сигарет «Каро», стараясь выглядеть как можно более расслабленно, и произносит:         — Конечно.          Как только сигарета оказывается у него во рту, зажатая между двумя пальцами, Аккерман подносит к кончику зажигалку, помогая солдату закурить.         — Спасибо, лейтенант, — на выдохе вместе с дымом произносит тот. — А у вас что?         — Спецгруз. — Эрвин протягивает ему приказ вместе с открытым удостоверением.          Тот, едва ли читая бумагу, лениво указывает рукой в сторону их авто.         — А чего тачка гражданская?         — Поломка, — без запинки отвечает Эрвин, — Майор Шульц приказал выдвигаться на личном автотранспорте.         — Ну, раз приказал, — отмахивается тот, — проезжайте. Сейчас только этого жмурика подвинем, — а следом, повернувшись к постовой будке, кричит: — Ганс, запиши в журнал номер. И иди сюда!         Мужчины, коротко кивая, удаляются, вновь возвращаясь к автомобилю, пока постовые, подхватив обмякшее тело с двух сторон, перетаскивают его в сторону, освобождая путь для проезда.         Леви едва верится. Он не решается даже допустить мысли, что у них получилось, из страха расслабиться слишком рано. Кажется, будто сейчас, в самый последний момент все изменится, что постовые позвонят вышестоящим выяснить детали, что сейчас им устроят засаду или просто протаранят машину. Но в противовес его фантазии, шлагбаум приоткрывается, а Эрвин заводит машину. И они трогаются.         Несмотря на оставленные позади контрольно-пропускной пункт и стену, тревога, разъедавшая тело изнутри, не унимается. Сердце колотится с такой скоростью, что, кажется, можно услышать его ритмичные удары. Леви едва ли осознает произошедшее. Он думал, что если все же им удастся выбраться за пределы ГДР, то будет чувствовать совсем иное — окрыленность, свободу. Но всё, что он ощущает — это неугомонное беспокойство, горечь от увиденного и пережитого за последние пару часов. И Эрвин тоже молчит. Нахмурив густые светлые брови, внимательно следит за дорогой.         Они едут в абсолютной тишине, никто не решается заговорить, словно так они отпугнут приближающееся счастье. За окнами пейзаж сменяется не часто — в основном поля по обочинам и редкие деревушки. До ФРГ ехать остается еще минут десять. Всего восемь километров — и он сможет увидеть Эрена. В голове рисуется его образ, смелого, чуть нахального мальчишки, улыбающегося ему во все тридцать два, о чем-то вдохновленно без умолку болтающего и между тем завязывающего в небольшой пучок отросшие волосы. Он вспоминает горящие жизнью изумрудные глаза, всякий раз завораживавшие его. И вопрос за вопросом проносятся у него в голове. Изменился ли он с тех пор? Будет ли он смотреть на него также? Будет ли у них всё так же, как и прежде, до того, как Берлинская стена отняла их друг у друга?         Остается всего пара километров. И Эрвин, чуть поерзав на кресле, наконец, нарушает тишину:         — Нужно будет позвонить Ханджи, чтобы она нас перехватила. На этой машине лучше не передвигаться по городу, — бегло объясняет он, а затем, взглянув на Леви, спрашивает: — Ты как?         — В смятении. Пока не верю.         Он опускает боковое стекло и, выудив из пачки две сигареты, протягивает одну Эрвину. Помогает закурить мужчине, а следом затягивается сам.         — Представляешь, Леви, — вынимая изо рта папиросу, начинает он, — это последний раз, когда мы курим эти дерьмовые сигареты «Каро».         Аккерман усмехается и, не в силах удержаться от саркастичной шутки, говорит:         — Точно. Теперь только «Мальборо».  

***

 

      Спустя пару километров они уже оказываются в Западном Берлине. Попутно останавливаются возле телефонной будки, чтобы сделать звонок Ханджи. И все, что слышит Леви это громкие восклицания девушки о том, какие они идиоты, как вообще на это решились, но как же она всё-таки рада.          В конечном счете договариваются пересечься в темном переулке на отдаленной улице Западного Берлина, чтобы оставить там машину Эрвина, а позже вернуться и решить, что с ней всё-таки делать. Как минимум, передвигаться по ФРГ на авто с номерами ГДР было чуть подозрительным.          Когда они оказываются на месте, Ханджи, оперевшись о капот своей машины, уже стояла и ждала их там. Она задумчиво смотрит в сторону, но как только видит приближающийся автомобиль, подскакивает, чуть ли не бросаясь под колёса.         — Эрвин! — восторженно кричит она, едва светловолосый мужчина успевает вылезти из салона. — Мне просто не верится!         Она крепко сжимает его в объятиях, не давая возможности двинуться. Да и не сказать, что Эрвин хотел бы сейчас выскальзывать из этих тисков. Леви, тем временем также успев вынырнуть из небольшого седана, подходит к ним ближе.         — Очкастая, ты ничуть не изменилась, — напоминает он ей о себе.         — Ты тоже, коротышка, — весело смеется она, слегка отстраняясь от Эрвина, — разве что морщин прибавилось.         — Жизнь в ГДР никого не щадит, — добавляет Эрвин с широкой улыбкой на устах.         Было приятно — вести непринужденную беседу вот так, без извечной тревоги и закодированных слов. Не боясь, что за всякую необдуманную резкую фразу к тебе наведаются с проверкой и допросом. Даже дышится здесь иначе — будто бы легче. Леви ловит себя на мысли, что неосознанно вдыхает чуть глубже, будто бы пытается надышаться в ставшем уже столь привычном страхе, что отберут и это.          — Знаете, — она теребит в руках край кителя Эрвина, а следом, вглядываясь в его глаза с лучезарной улыбкой на устах, продолжает: — вам форма идет. Такие статные сразу.          — Идет, — бормочет Аккерман, возвращаясь обратно к машине, — только больше ты нас в ней не увидишь.          Эрвин чуть ухмыляется, а следом, не в силах разорвать столь желанный и долгожданный зрительный контакт, кладет руку на её щеку, чуть поглаживая большим пальцем нежную кожу, и трепетно накрывает её губы своими.          Леви, не желая участвовать в наблюдении за воссоединившимися возлюбленными, хватает одежду из машины и захлопывает дверцу. Углубляется в темный переулок и, заприметив небольшую перегородку, скрывается за ней.          Переодеваться на улице — удовольствие сомнительное. Тело подрагивает от каждого дуновения ветра (неустоявшаяся весна дает о себе знать своими прохладными вечерами). Леви ловит себя на мысли, что при других обстоятельствах ни за что бы на такое не пошел, но сейчас… выбора как такового не остается.          Он накидывает поверх куртку и, когда наклоняется к ботинкам завязать шнурки, замечает совсем рядом с собой три цветка, проросших сквозь асфальт. Шафран, предполагает мужчина.          Было в этом что-то притягательное. В этом мире за место под солнцем боролись даже цветы, приспосабливались, подстраиваясь под всякие обстоятельства.          «Цветы не забудь».         А он ведь забыл. И вот перед ним — три лиловых цветка, тянущиеся к небу сквозь трещины. Они будто знаменуют начало новой жизни. Словно кто-то свыше его направляет, словно его нахождение здесь предрешено судьбой. Они с Эрвином пробились сквозь стены, словно шафран через эту затвердевшую битумную смесь. Он гладит кончиками пальцев бархатные лепестки и в ту же секунду одним движением срывает цветы — в какой-то момент их бы всё равно убрали, посчитав сорняками.         Он возвращается к Эрвину с Ханджи. Переодетый в гражданскую одежду, с тремя цветками в одной руке, армейскими сапогами в другой и формой на плече. И едва он успевает закинуть на заднее сидение авто амуницию, тут же привлекает внимание пары и те, оторвавшись друг от друга, теперь оценивающе смотрят на него. Ханджи усмехается, заинтересованно глядя на скромный букет в руках мужчины.         — Это для Эрена? — воодушевленно восклицает та. — Какой ты романтик, оказывается, Леви!         Аккерман раздраженно цокает.          — Не завидуй, — едко отвечает он.         — Ладно, — прерывает по итогу их обмен любезностями Эрвин, — я тоже переоденусь, и можем ехать. Ханджи, мы же завезем Леви к Эрену?          — Конечно, завезем! — Она подлетает к нему, по-хозяйски облокотившись о его плечо. — Разве можем мы не привезти нашего Ромео своей Джульетте?         — Очкастая, общаюсь с тобой всего пару минут, а уже готов вернуться обратно за стену. — Он раздраженно сбрасывает её руку с себя.         — Да тебя, старого ворчуна, уже обратно не примут. — Она вновь нагло возвращает локоть на прежнее место. — Ну признайся, скучал ведь? Я вот — очень!         Он тяжело вздыхает, но все же предельно ясно осознает — спорить с Ханджи бессмысленно. Потому, слегка похлопав ее по ладони, честно признается:         — Скучал.  

***

      Машина Ханджи останавливается у высокого многоэтажного дома. На третьем этаже, слева, всё еще горит свет — Эрен не спит. И от одного взгляда на до боли знакомое здание у Леви сжимается сердце. Он так часто бывал здесь раньше, и вот, спустя год, он снова тут. Ничего не изменилось — те же окна, те же линии фасада, тот же двор. Но что-то всё равно чувствуется иначе.         Леви крепко пожимает руку Эрвину на прощание, кивает Ханджи и выходит из машины. Смотрит на огромную постройку снизу вверх и его пробирает дрожь, кожа покрывается мурашками.          — Леви! — выкрикивает Смит, чтобы обратить на себя внимание друга. Аккерман оборачивается, видит, что мужчина, опустив стекло, внимательно смотрит на него, улыбаясь от уха до уха. — Заеду за тобой завтра. Надо будет заняться бумагами.         Он кивает и вновь устремляет свой взор на дом. Слышит ревущий звук мотора и скрип шин об асфальт — Ханджи и Эрвин уехали, теперь его очередь вновь впустить любовь в свое сердце, позволить, наконец, счастью нагнать его.         Он подходит к парадному входу, нажимает комбинацию цифр, выученную наизусть, попадает в подъезд. Там пахнет всё так же — сыростью и пылью. Раньше Леви ненавидел этот запах, а сейчас даже эта примесь кажется приятной, до такой степени знакомой, что всё внутри сжимается от чувства ностальгии.          Поднимается по ступеням, пока не оказывается на третьем этаже. Он даже помнит некоторых его соседей: старую кошёлку Зайлер, вечно их журившую, как маленьких детей, невесть за что, но иногда щедро одаривавшей выпечкой; и неугомонного разнорабочего Майера, которому чуть что свистни, он уже готов всё починить.          «Интересно, живут ли они еще здесь?»          Он стоит у двери Эрена. Оглядывает каждый её миллиметр, будто зачем-то пытаясь запомнить. Возможно, из-за того, что когда он был здесь крайний раз, он не мог даже предположить, что следующая их встреча произойдет лишь через год. Внутри разгорается целый бунт, каждая частичка души трепещет — не то от возбуждения, не то от страха. Но внешне он всё тот же Леви — сдержанный, строгий, с острым, устремленным вперед взглядом.         Мужчина осторожно нажимает на звонок — держит недолго, но хватает того, чтобы за дверью тут же послышались шорох и торопливые шаги. Эрен ворчит, бормоча что-то вроде «кого там еще принесло». И вот он перед ним — недовольно нахмуривший брови, явно не ожидавший увидеть его. С растрепанными волосами, в мятой майке, но всё такой же прекрасный. И в момент, когда тот осознает, кто всё-таки напротив него сейчас — лицо его расслабляется, оно вообще больше не выдает никаких эмоций, губы чуть приоткрываются, готовясь что-то произнести, но слова будто застревают в горле.         Леви безмолвно протягивает три цветка.         — Держи, цветы не забыл.         Но Йегер всё также молчит. Лишь моргает, не в силах осознать реальность. А после одним рывком затягивает его вглубь квартиры, громко хлопая дверью. Кое-что всё же изменилось. Эрен стал сильнее.         — Т-ты как здесь оказался? — нерешительно произносит тот, голос его чуть надламывается.         — Ты цветы возьмешь?         Эрен, не отрывая взгляда от Леви, выхватывает из его рук скромный букет. Бровь вопросительно дергается вверх и, кажется, он всё еще хочет узнать, как тот всё-таки появился перед его квартирой.          — Ты сбежал что ли?         Но Леви не отвечает, вместо этого он, хватая его за майку, притягивает к себе и, наконец, спустя мучительные месяцы ожиданий, чувствует его губы на своих. Эрен незамедлительно отвечает, обхватывая его лицо руками и прижимаясь всем телом. Они целуются жадно, но вместе с тем трепетно, пытаясь вобрать в себя и отдать друг другу все накопившееся. Леви зарывается пальцами в его волосы. Как же долго он мечтал это сделать. Как же долго он жаждал этой близости, этих губ, рук. Дыхание сбивается. Он жадно втягивает его запах — тёплый, чуть с горьковатой ноткой, словно тягучий мед. Словно он оказался дома.          Аккерман мог бы стоять так вечность, лишь бы чувствовать, как пухлые губы Эрена томно обхватывают его. Но Йегер всё же разрывает поцелуй и, ещё держа его лицо в своих руках, тяжело дыша, вновь спрашивает:         — Леви… как ты выбрался?         Тот опускает взгляд ниже, нежно проводит тыльной стороной ладони по оголившейся, вылезшей из-под майки ключице, поднимаясь вверх по линии шеи.         — Мы с Эрвином сбежали. — Он завороженно смотрит на пленительные изгибы тела, которых он так долго мечтал коснуться и, вновь не в силах сдержаться, приникает к его шее. Осторожно целует каждый участок чувствительной кожи, ощущая, как Эрен обмякает от его прикосновений, как он покрывается мурашками. — Расскажу позже. Сейчас хочу наверстать упущенное.          А Эрен не хочет, и не может возразить. Он тянет мужчину за собой в спальню, оставляя три цветка шафрана на тумбе в коридоре.          Цветы-то ведь он и вправду не забыл.