Там, где тебя нет

Я говорила всё вслух, и всё равно казалось, будто слова оставались внутри. Сначала они шли медленно, ломкие как пальцы у замерзшего человека. Потом немного легче. Но все равно каждое слово, отдавалось в груди глухим эхом. Гейл молчала, не перебивая ни разу. Просто сидела, держа на коленях блокнот. Я знала что она что-то пишет, иногда я слышала скрип, будто мышь шуршит где-то в углу, но я не смотрела в её сторону. Я смотрела в окно, где деревья были покрыты инеем. — В те дни я ощущала себя сожженной дотла, — прошептала я. — И не знала, как собрать себя обратно. Тогда я думала, что город гниёт не снаружи, а изнутри. Как человек, у которого сердце давно остановилось, но тело дышит и ходит, делает вид, что всё ещё живет. Бостонская карантинная зона такой и была. Эта была клетка, объезжая, ржавая, вонючая от человеческого страха. Я слышала, как однажды мальчишка лет десяти, сказал матери: «А зачем вообще бояться, если мы всё равно здесь не выживем?» Его мать дала ему пощечину, громко. Чтобы слышали остальные, чтобы показать, что контроль всё ещё есть. Я помню всё, слишком много всего, чего не хочу вспоминать. Все говорят что время лечит, но в этом мире время это ржавчина. Оно только разъедает, сначала металл, потом кости, потом душу. Я видела как оно пожирало людей, медленно, изнутри. Сначала ты теряешь надежду, потом какие либо чувства. И смотришь на себя в отражение и не узнаёшь, кто смотрит на тебя в ответ. Я — не исключение. Я давно перестала видеть сны. Сны были пусты, абсолютная пустота. Как будто кто-то стёр меня изнутри и осталось только оболочка, которая всё ещё помнит как стрелять, как перерезать глотки. Когда то я считала, что боль, это то, что доказывает: ты жив. Сейчас боль это просто напоминание о том, что ты всё ещё не сдалась, что не позволила себе умереть. Хотя иногда очень хочется. Я давно поняла, что самые страшные слова — это не крик, не угрозы, не даже «прощай». А вот эти, простые, тихие, почти невинные: «Думаю, в Бостоне будет лучше.» Так сказал мой молодой человек Эдвард. Человек, с которым рядом мир ещё держался на ногах, даже если всё остальное вокруг валилось в пыль и пепел. Мы жили тогда на юге, в маленьком доме, почти на отшибе. В нашем городе становилось все больше зараженных, люди начали грабить магазины. Город выдыхался, как человек с воспалёнными лёгкими, медленно и мучительно. Тогда, Эдвард услышал про Бостон. Считалось, что в этой Карантинной зоне безопаснее. И мы, как наивные дети, поверили в это слово — «безопаснее». Словно в этом мире оно ещё хоть что-то значило. Мы уехали ночью. У нас был старый «шеви» и немного еды. Я помню, как он держал руль, сжимая его так крепко, что пальцы побелели. Нас тогда остановили двое мужчин. Эдварда чуть не застрелили, и именно тогда я впервые убила человека. Первый раз. А потом, уже позже, сидела на корточках у дороги и не могла дышать. Меня трясло. Во рту был металлический привкус рвоты, в носу тяжёлый, липкий запах свежей крови. Он тогда не сказал ни слова, он просто обнял меня и поцеловал в висок. Мы добрались до Бостона на шестой день, грязные и уставшие. Зона встретила нас голосами через мегафоны, проверками на заражение, очередями, криками и плачем. Я не помню, как мы прошли. Только, как рука Эдварда не отпускала мою. Я помню тот день как я потеряла его. Помню каждый шаг, каждую тень, что дрожала на стенах разрушенного здания. Каждый осколок стекла под ногами. Даже запахи — прелая листва и мокрый бетон. Всё осталось как фотография, припечённая к внутренней стороне век. Стоит мне только закрыть глаза и я снова там. Мы с Эдвардом вышли за стену рано утром. Серая дымка ещё держалась над улицами, и город выглядел так, будто не проснулся после кошмара. Мы не сказали об этом никому — знали, что за самовольный выход будет либо наказание, либо отторжение. А нам всего лишь нужно было немного припасов или хотя бы батареек. Хоть что-то. Тогда пайки урезали до минимума, и мы держались почти на воле, на упрямстве и слабом кофе, который кто-то выменял за обрывок мыла. Мы вышли через старый пролом в стене. Тот, что был спрятан за мусорным баком и ржавыми досками. Этот путь Эдвард нашёл сам, и я не сомневалась в нём — он был осторожным, он всегда всё проверял заранее. Но в тот день что-то пошло не так. Там, за чертой зоны, была старая школа, в ней, по слухам, хранились припасы, оставшиеся со времён эвакуации. Мы вошли внутрь — и я сразу почувствовала: что-то не так. Слишком тихо, ни птиц, ни шорохов. Только ветер гулял по коридорам, сквозь выбитые окна, гоняя пыль и сухие листья. Эдвард шёл первым. Его тень на стене была длинной, неестественной. Он поднял руку, подавая сигнал остановиться. И в ту же секунду я услышала этот звук. Хриплый, срывающийся, будто кто-то скребся горлом по стеклу. Из-за поворота вышел заражённый. Он двигался медленно, шатаясь, как пьяный. Но глаза… Эти глаза были пустыми. Как у рыбы, что уже сутки мертва, но всё ещё плывёт по течению. Эдвард не растерялся. Он выстрелил раз, два — в голову. Но шум поднял других. Они выползали из дверей, из тьмы, из-под лестницы. Бегун и двое сталкеров. Я стреляла, как могла. Мы отступали — шаг за шагом, назад к выходу, к свету, к спасению. Но один прорвался. Я его не видела — он прыгнул сбоку, ударил Эдварда плечом и повалил. Я закричала, выстрелила и в итоге разнесла голову в клочья. Эдвард встал, с трудом, придерживая бок. — Всё нормально… — сказал он. Но я уже видела, рваную рану на шее, которая уже начинала темнеть. Кожа как будто обуглилась по краям. Кровь сочилась тёплая, густая, с сильным запахом железа. Он понял сразу. — Несси,— сказал он, и голос у него был тихий, очень спокойный. — Ты знаешь, что надо сделать. — Нет, нет, погоди… Мы дойдём… Вдруг… — я бормотала, хватаясь за него, сжимая его пальцы. — Может, получится… Может… — Посмотри на меня, — сказал он, глядя прямо в глаза. И я посмотрела. Всё, что мы пережили вместе, всё, что построили, всё, чем стали друг для друга — всё было в этом взгляде. Спокойным, почти ласковом. Как будто он успокаивал не себя, а меня. — Я не хочу быть чудовищем. Прошу тебя. — Я не могу. — Можешь. Он опустился на колени и протянул мне нож — старый, с потёртой деревянной рукоятью. — Пожалуйста, — сказал он. — Это будет последний подарок, Несси. Я хочу уйти человеком. — Я тебя люблю… — прошептала я. — Я тоже. Я крепко его обняла, а потом — сделала то, о чём буду жалеть до конца дней. Клинок вошёл быстро, в горло. Он даже не вздрогнул. Просто сжался в моих руках — и стал лёгким. Безжизненно лёгким. Я не помню, как вернулась обратно. Не помню, как пролезла сквозь щель стене. Не помню, как дошла до квартиры, где всё ещё висела его рубашка на спинке стула. Только одно помню. Как тряслась в душе, на холодном кафеле, зубы стучали. И как руки всё ещё пахли кровью, даже после мыла. И как я снова и снова шептала: «Он просил… Он сам просил…» Но ни одно «он просил» не делает легче. Ни одно. — А Джоэл? Как вы с ним познакомились? — Гейл спросила это почти шёпотом, будто боялась нарушить хрупкую тишину моих воспоминаний. Я молчала несколько секунд или минут. Кто сейчас считает? Потом кивнула и глубоко вдохнула. Как перед прыжком в холодную воду. — Я бы не сказала, что мы «познакомились». Мы скорее… столкнулись. Мне уже было тридцать два года. Это было всё в том же Бостоне, через год после того как Эдварда не стало. Я уже тогда потеряла больше, чем могла унести. И не надеялась, что хоть что-то может быть по-другому. Жила изо дня в день, будто через мутное стекло — всё было неясным и чужим, выполняла поручения, носила что-то кому-то, иногда торговала мелочами, иногда просто исчезала в тени, чтобы не быть замеченной. Тогда я знала кое-что об одном конкретном человеке, с чьим именем были связаны определённые тайные ходы и схемы. И хватило же мне глупости открыть рот перед одной женщиной. Мы вместе стояли в очереди на пайки. У неё был голодный ребёнок, ну а я думала, помогу. А она сдала меня. Той ночью я шла по узкому переулку в районе у склада. Там часто прятались от дозора — грязные стены, обвалившиеся карнизы, всё пахло гнилью и мочой. Я свернула туда, чтобы сократить путь. Но они уже ждали меня. Четверо. — Мы просто хотим поговорить, милая, — сказал один из них, ухмыляясь так, что даже в темноте было видно его золотые зубы. Я развернулась, но поздно. Меня схватили, вжали в стену. Один держал, другой рылся в моих карманах, третий нажимал на грудь, удерживая, чтобы не вырывалась. — Скажи, что ты знаешь. Или мы сами из тебя достанем, — прошипел один в ухо. Я плюнула ему в лицо. А он ударил меня и я почувствовала, как кровь из носа потекла прям на губы, тёплая и солоноватая. Сердце било в ушах. Я рванулась и успела вытащить нож, полоснула одному по запястью. Он завизжал, но другой тут же вонзил мне что-то в бок — не нож, скорее просто арматуру, тупую и ржавую. Я закричала, но в горле это прозвучало хрипом. И тогда раздался выстрел. Один, затем второй. Кто-то закричал, кто-то упал. Руки отпустили меня, и я сползла по стене, чувствуя, как что-то горячее заливает бедро. Перед глазами всё плыло. Мелькнули чьи-то ботинки, и вдруг я слышу женский голос. Резкий, как выстрел: — Быстрее, пока ещё кто не прибежал! Я не могла поднять голову. Только слышала шаги и выстрелы. А потом почувствовала — чьи-то руки подхватили меня, сильные и уверенные. — Чёртова дура, — пророкотал мужской голос. — Она могла быть приманкой. — Она ранена, Джоэл. Она ничего не могла подстроить. Ты видел её лицо? — Я вижу только, что ты снова втягиваешь нас в дерьмо, Тесс. Тесс. Я слышала это имя. Меня тащили, а я не сопротивлялась. Мне было уже всё равно. Я была просто телом, куском мяса, из которого сочилась кровь. Мы пришли куда-то и потом я узнала, это была квартира Тесс. Верхний этаж, разбитые окна, но крепкие замки. Джоэл хлопнул дверью, выругался и ушёл вглубь, а Тесс помогла мне добраться до кровати. Она сняла куртку, порвала ткань, чтобы прижать к ране. А я смотрела на неё и не понимала, почему. Почему она мне помогает. — Тебе повезло, что мы услышали, — сказала она. — Они бы тебя убили или ещё чего похуже. — Почему?… — прохрипела я. — Потому что я тоже однажды оказалась не там, где надо, — ответила она просто. А Джоэл… он стоял в тени. Я чувствовала его пронзительный холодный взгляд. Его взгляд будто примерялся: кто я, и сколько неприятностей могу принести. Просто стоял, пока Тесс перевязывала мне рану. Потом подал мне воду и ушёл, не сказав ни слова. — Знаешь… — проговорила вдруг Гейл, и в её голосе сквозила задумчивость, — ты так говоришь о нём… как будто он был вечно насторожен и колючим. Но я помню, как он смотрел на тебя, это был совсем другой взгляд. Я не ответила сразу. Слова Гейл будто остались висеть в воздухе между нами, касаясь чего-то внутри, слишком хрупкого, чтобы тронуть без последствий. Я опустила взгляд, провела пальцами по обрывкам бинта на ладони, словно ища, за что зацепиться в настоящем, прежде чем шагнуть назад, в воспоминание. — Он всегда так себя вёл, — сказала я наконец, негромко, почти с улыбкой. — В начале… в самом начале именно так. Закрытый, холодный, как будто весь мир держал на прицеле. И меня тоже. Я помню те первые недели, когда Тесс, почти не зная меня, вдруг привела к себе, в ту самую квартиру. Она была почти чужая, но действовала с такой уверенностью, будто знала — именно это сейчас нужно. И, знаешь, она действительно знала. Между нами быстро возникло что-то настоящее, выстраданное. Мы не сидели ночами и не рассказывали друг другу про детство, не было времени на такие роскоши. Но мы понимали друг друга с полуслова, как будто выживание вылепило нас из одного куска стали. С ней рядом я не чувствовала себя ни сломанной, ни бесполезной. Мы просто делали то, что нужно, и знали: если что — прикроем спину. Джоэл всё это время был рядом. Он молчал, когда мы обсуждали, куда пойти. Он никогда не задавал лишних вопросов, но всё знал. Смотрел исподлобья, напряжённо, будто ожидал, что в любой момент я предам или подставлю. Мы почти не говорили, а если слова и рождались, то ломались пополам, прежде чем успевали что-то значить. Я его сторонилась, он вызывал во мне странную тревогу: не страх, а внутреннее напряжение, будто его тишина была куда громче любого крика. Но всё равно, что бы я ни делала — он видел, он запоминал. Если я шла в рейд с Тесс, он молча проверял мой рюкзак. Если я просыпалась раньше положенного, он уже сидел у окна с ружьём на коленях. Однажды, когда я пошла за водой и задержалась, он встретил меня у лестницы и, не говоря ни слова, швырнул в меня фонарь. Потом развернулся и ушёл. Я тогда злилась. А потом поняла — он просто не хотел, чтобы я снова шла в темноту без света. Он не был ни мягким, ни добрым — он был настоящим, как ржавое железо, которым легко порезаться, но можно и защититься. А со временем между нами появилось что-то… даже не доверие. Скорее, привычка. Как будто мы стали двумя частями одного механизма. Не дружили, не шутили, но если одна часть давала сбой, вторая подстраивалась. А Тесс… она была связующим звеном. Она умела с ним говорить так, как никто. И он слушал. Иногда она заставляла его замереть на месте одним взглядом, иногда смеялась над ним, и он будто таял внутри, хоть и не показывал этого. Я тогда думала: вот она, та, кто знает, какой он на самом деле. Не тот, кого видят все. Со мной он таким не был, по крайней мере сначала. Но время меняет даже самые твёрдые породы. Я замечала это в мелочах. Он начал называть меня по имени, не просто «она» или «ты», как раньше. Бросал мне лишнюю порцию тушёнки, когда считал, что я слишком похудела. Я долго ничего к нему не чувствовала, в привычном смысле этого слова. Просто воспринимала как часть мира, неизменную, как старый бетон под ногами, тот, что уже истёрся под сапогами и стал чем-то вроде фона. Он был, и ты не сомневался в нём — пока не провалишься. Он был везде и всегда, чуть в тени. Не потому что скрытничал, а потому что умел исчезать так, будто его никогда и не было. Он знал, как затеряться, как исчезнуть и появиться в нужный момент. И иногда казалось, что он просто один из тех, кто пережил слишком многое, чтобы снова быть живым. Но время — оно делает своё. Оно точит, как вода точит камень, незаметно, не сразу, но бесповоротно. Я стала замечать мелочи. Как он подаёт мне руку, когда пересекаем завал. Как прикрывает, не выдвигая это на первый план. Как подвигает мне остатки еды, чтобы я ела первой. Он всё так же не улыбался, не прикасался зря, не говорил «ты мне важна», но я начала чувствовать это между строк, в том, как он стоял у двери, пока я спала. В том, как молча забирал мой рюкзак и проверял патроны, даже когда я не просила. Он ни разу не дал понять словами, но дал понять действиями: он рядом. Он меня не бросит. А потом однажды — всё сдвинулось. Это был обычный вечер. Ничего особенного: серый день, пустые улицы, запертые двери. Мы втроём — я, Тесс и Джоэл, вернулись из неудачной вылазки. Сумерки опускались на город, как мокрое покрывало, тяжёлое, серое, с запахом сырости и гари. Воздух был вязким, тяжёлым, будто затянулся копотью, его хотелось выплюнуть, а не вдыхать. Мы тащили себя по лестнице, вымотанные и молчаливые. С вылазки принесли почти ничего — один пустой тайник, два патрона и мешок муки, в котором больше пыли, чем толку. Тесс пошла первой, сказала, что проверит воду. Я осталась в гостиной, где свет едва пробивался сквозь заклеенное окно. Дверь за Тесс захлопнулась, и наступила тишина. Я почувствовала его взгляд не сразу — он пришёл, как ощущение холода в комнате, где давно потух костёр. Джоэл стоял у стены, в полутьме, опершись плечом на дверной косяк. Его глаза были в тени, но я знала — он смотрит. И злится. — Ты могла сдохнуть там, — сказал он хрипло, с такой злостью, будто сам винит себя за это. Я не отвела взгляда. Только выпрямилась чуть сильнее, как будто могла этим хоть что-то доказать. — Мы оба знали, на что идём. И я знала, что ты будешь рядом. Он усмехнулся. Это была усмешка человека, который устал надеяться. — Я не бог, Ванесса. Я не могу быть везде. И не обязан вытаскивать тебя каждый раз, когда ты решаешь сыграть в геройство. — Это не геройство. Это просто… попытка. Попытка быть человеком, а не машиной, которая стреляет по любому шороху. Он шагнул ближе. Его походка была резкой, словно он и сам не знал, зачем идёт, но не мог остановиться. — В этом мире за попытки платят жизнью. Ты, кажется, до сих пор этого не поняла. — А ты, похоже, забыл, зачем вообще выжил, — бросила я, тише, чем хотела. — Или всё это — просто выживание? Он остановился в полушаге, так близко, что я чувствовала запах пыли на его одежде, металл от пряжки на поясе, еле слышный ритм его дыхания. — Всё. Это всё, что у нас есть, — выдавил он. — Всё остальное давно сдохло. — Нет, — прошептала я. — Не всё. Молчание. Глубокое, глухое, как колодец. Он смотрел на меня так, будто хотел найти слабое место и не мог. Или не хотел. А потом внезапно, резко, шагнул вперёд, схватил за лицо, его пальцы были жёсткими, почти грубыми. Он поцеловал меня. Резко, грубо, будто хотел вырвать из меня этот спор, этот страх, это чувство. Он был жесток — и нежен, как кто-то, кто давно забыл, как это делается. Поцелуй не был спасением. Он был взрывом. Гнев, отчаяние, усталость — всё это прорвалось наружу, как будто он не знал, что делать с собой, и нашёл единственное, что не требовало слов. Его губы были жёсткие, сухие, с привкусом злости. Он целовал, как будто ненавидел — меня, себя, мир. Но я не оттолкнула. Когда он отстранился, дыхание у нас обоих сбилось, пальцы на моей щеке дрожали. Он не смотрел в глаза. — Не делай из этого чего-то большего. Я смотрела на него. Слишком тихо, чтобы это было вслух, я почти подумала: Поздно. Но вместо этого сказала: — Я и не собиралась. — После, через пару месяцев, Тесс не стало, — произнесла я, и в горле сразу встал ком. Гейл ничего не ответила. Только внимательнее посмотрела. Я с трудом сглотнула. Имя, которое только что выдохнула, повисло в комнате, стало тяжёлым, как бетон. — Мы были тогда все вместе, когда всё пошло наперекосяк… — Я ненадолго замолчала. Перед глазами всплыло серое небо, запах сырости и металла. Это был серый, пасмурный день, как будто сама погода предупреждала — ничто не останется прежним. Мы ждали их на старом складе, рядом с разорённой типографией. Пространство казалось глухим, заброшенным, но Тесс была начеку. Джоэл стоял чуть в стороне, молчаливый, как всегда. Я то и дело вглядывалась в проём двери, ожидая новых бед. А вместо бед вошла девочка. Маленькая, хмурая, с веснушками и взглядом, в котором уже была жизнь прожившего слишком много. Марлин объяснила коротко. Девочку нужно незаметно провести за пределы карантинной зоны в здание Капитолия к ожидающей там группе «Цикад» — на этом миссия будет считаться выполненной. При этом пообещав нам оружие. — Вы что, наняли нас, как чёртову доставку? — пробормотал Джоэл с раздражением, скрестив руки. — Я бы не стала просить, если бы могла сама, — Марлин держалась уверенно, но по голосу слышалось: ранена и серьёзно. — Но вы справитесь. Вместе. Тесс смотрела на Элли внимательно, оценивающе. Та встретила взгляд прямо, не опустила глаз. — Что в ней такого? — спросила Тесс. — Она важна, — уклончиво сказала Марлин. — Достаточно, чтобы рискнуть всем. Слово "важна" тогда ещё ничего не значило. Ни для Джоэла, ни для меня. Но Тесс кивнула. — Хорошо. Мы доведём её. Но если врёшь — получаешь пулю в лоб. Мы решили пройти к Капитолию через накренившийся полуразрушенный небоскрёб. Через некоторое время всем нам удаётся добраться до цели, но, войдя в здание, мы обнаруживаем, что ожидавшие нас «Цикады» перебиты военными. Мы с Джоэлом хотели повернуть обратно, но Тесс с лихорадочной настойчивостью продолжала искать любые улики среди трупов, указывающие на местоположение базы «Цикад». Джоэл тогда на повышенных тонах пытался отговорить Тесс от уже не касающегося нас дела. — Почему ты... — Я укушена, — прошептала она. Мы замерли, Элли вжалась в стену, а я стиснула зубы так сильно, что хрустнула челюсть. — Ты врёшь, — прошептал Джоэл. — Покажи, — потребовала я. Тесс отдёрнула ворот рубашки. Кожа уже темнела, расходилась пятнами, как гниль на перезрелом фрукте. — На лестнице, — сказала она. — Когда мы шли мимо заражённого. Он был ещё жив. Укусил, я почувствовала сразу. Просто... не хотела говорить, пока не выберемся. Стук. Сначала по дверям, потом ближе. Она вскинула винтовку, перезарядила с лёгким щелчком. — Идите. Я прикрою. Джоэл схватил Элли. Я задержалась ещё на секунду. Увидела, как Тесс встала прямо, как в ту самую первую ночь, когда спасла меня из переделки и даже не ждала спасибо. — Беги, Несси, — сказала она. — Не оборачивайся. Я не обернулась. Дорога вытягивалась бесконечной жилой веной сквозь вымершие улицы, заросшие обочины, проржавевшие автомобили и тишину, в которой каждый скрип ботинка казался выстрелом. Мы шли днями — по грудным развалинам, сквозь осыпавшиеся туннели, мимо пустых школ, где доски с расписанием ещё хранили следы детского мела. Шли, будто нас гнала сама земля, подталкивая ветром в спину. Иногда казалось, что мы не движемся вперёд, а просто петляем по чужому забвению, словно находимся внутри чьей-то выцветшей памяти. Элли поначалу была тихой, настороженной, но постепенно оттаивала — пускалась в разговоры, задавала вопросы, кидалась саркастичными замечаниями, иногда до раздражения метко. Мы с Джоэлом почти не разговаривали. Только по делу: где пройти, где укрыться, сколько патронов, как далеко до следующего ориентира. Мы не искали друг в друге утешения — это было бы слишком. А может, просто страшно. Но между нами что-то росло, как трещина в стекле: неотвратимо, неукротимо, с каждой ссорой только шире. Мы ссорились — то шёпотом, чтобы не услышала Элли, то громко, когда нервы рвались наружу. — Ты хоть понимаешь, что могла нас всех подставить? — прошипел он в один из вечеров, когда мы укрылись в старом ангаре, а Элли забралась на второй ярус и делала вид, что читает комикс. — А ты хоть раз спросил? Хоть раз подумал, что не ты один умеешь принимать решения? — отрезала я, обтирая лезвие ножа от чёрной крови заражённого, которого едва удалось убить. — Я не играю в героев, Ванесса. Я делаю то, что нужно, чтобы мы дожили до следующего грёбаного утра. — Его голос был резким, как обломанное стекло. — А я, по-твоему, нет? Или ты думаешь, я здесь просто так, потому что люблю гулять под пулями? — Ты слишком часто ведёшься на эмоции, — выдохнул он и отвернулся, будто боялся, что если посмотрит ещё — взорвётся. Я хотела что-то сказать. Хотела подколоть в ответ. Но не сказала. Потому что где-то внутри я понимала, что он был прав. Через день, когда мы шли по заросшему фойе заброшенного театра, Элли вдруг обернулась к нам, ухмыляясь так, будто вынашивала эту фразу часами. — А вы, случаем, не встречаетесь? Мы остановились. Я почувствовала, как воздух вылетел из груди — не потому что вопрос был слишком личный, а потому что был слишком точный. Джоэл ничего не сказал, просто медленно перевёл на меня взгляд. Я, в свою очередь, уставилась в пустую сцену, где когда-то, возможно, стояли актёры, играли чужие жизни. Молчание повисло между нами, плотное, как пыль, поднятая нашими шагами. — Ну, — пробормотала Элли, заметив реакцию. — Просто спросила. Типа… похоже, как будто у вас, знаете, есть… между вами что-то. — Нет, — ответила я, слишком быстро. — Ничего между нами нет, — выдавил он почти одновременно, но тише. — Ага, — Элли закатила глаза, махнула рукой и пошла вперёд. Я едва усмехнулась, глядя в сторону, а Джоэл отвернулся, как будто эта шутка была ничем, но его рука сжала ремень рюкзака сильнее. Больше никто ничего не сказал. Мы пошли дальше, вглубь, туда, где свет солнца пробивался сквозь трещины в потолке. Элли напевала себе под нос. Джоэл шагал впереди, не оборачиваясь, а я смотрела на его спину и чувствовала, как между нами снова натягивается эта невидимая нить. Я уже и не помнила, сколько дней или недель мы были в пути, они слились в одну бесконечную ленту пыльных дорог, бурьяном поросших улиц, старых мостов и троп, затянутых тишиной. пыльных дорог, поросших бурьяном улиц, моста, и заросших троп. Мы шли долго — через штаты, по безымянным посёлкам, мимо поблекших заправок и остановок с выцветшей рекламой. Но были уверены — до Томми оставалось совсем немного. Дорога к Томми тянулась сквозь горы. Скалы поднимались по обе стороны — серые, безмолвные, будто наблюдали за нами. Ветер здесь был резче, воздух — чище, чем в городах-призраках, что мы оставили позади. Я видела, как Джоэл нёс Элли, когда та выбилась из сил. Видела, как он смотрел на неё, когда думал, что никто этого не замечает, с той тревогой, которую он пытался прятать даже от самого себя. Мы тогда нашли убежище в старом охотничьем домике. Трещины в стенах, следы когтей на двери, разбросанные вещи. Здесь кто-то был, когда всё только начиналось. Возможно, умер быстро или мучительно медленно. Элли уснула почти сразу. Она свернулась в комок в углу, подложив рюкзак под голову, её дыхание стало ровным, и в комнате наступила та самая тишина, от которой не становится легче. Я сидела возле окна, обхватив колени и прислонившись к стене. Джоэл устроился рядом, чуть поодаль. — Она крепко спит, — вдруг сказал Джоэл, не отрывая взгляда от угла, где свернулась Элли. Говорил он тихо, почти шёпотом, но в этих словах чувствовалась нежность, которую он пытался спрятать. — Даже не шелохнулась с тех пор, как улеглась. — Эти дни её вымотали, — ответила я, не поворачивая головы. — Неудивительно, что она спит как убитая. Мы все уже на последнем издыхании. Он не ответил. Только кивнул еле заметно. Я перевела на него взгляд — плечи были напряжены, а глаза усталые. — Тебе бы тоже стоило поспать, — сказала я мягко. — Ты даже на минуту не позволяешь себе выдохнуть. Ночи напролёт почти не спишь. — Как уснёшь, если перед глазами те, кого не успел спасти? — тихо произнес он поворачивая ко мне голову. Я посмотрела на него. Линия его челюсти была напряжённой, будто сжимал себя изнутри за горло, лишь бы не сорваться, не выдать ничего лишнего. — Знаешь, — выдохнула я, — Ты всегда говоришь о тех, кого не смог спасти. Но, может быть, стоит начать думать о тех, кто ещё рядом. Он молчал. Только медленно провёл рукой по лицу, будто хотел стереть усталость, но она, как пыль, въелась в кожу. Взгляд был тяжёлым, тёмным — не от злости, а от вины, слишком давно осевшей внутри. — Я… — начал он, но голос предательски дрогнул. — Я просто… боюсь. Я чуть приподняла брови, не перебивая. Это признание было почти нехарактерным для него — он не из тех, кто говорил о страхе. Он просто молча нёс его на себе, как мешок с кирпичами. — Боюсь облажаться, — сказал он. — Перед ней. Перед тобой. Боюсь, что одна ошибка и всё, вы исчезнете. Как и остальные. — Мы здесь, — произнесла я тихо, почти шепотом. — С тобой. Он посмотрел на меня. Долго, будто искал во мне ответ на вопрос, который боялся сформулировать. А потом сказал: — Я не забыл тот поцелуй. В Бостоне, в той квартире. Мои губы дрогнули. Сердце будто оступилось, но я удержала его взгляд несмотря на бурю внутри. — Ты сам тогда сказал, чтобы я не делала из этого чего-то большего, — мягко напомнила я, стараясь говорить спокойно, несмотря на то, как сжалось всё внутри. — Чтобы не воспринимала это всерьёз. Он криво усмехнулся, горько, без тени насмешки. — Потому что был идиотом. И потому что тогда мне казалось, если я позволю себе чувствовать… это будет началом конца. А потом, каждый раз, как смотрел на тебя, мне хотелось повторить это. Каждый чёртов раз. Хотел снова почувствовать тебя. Хотел прижать тебя к себе, чтобы ты никуда не сбежала. Я почувствовала, как вспыхнули щёки, но в темноте, к счастью, этого не было видно. А сердце бешено колотилось в груди. Ничего не ответив я придвинулась к нему ближе, взяла его за воротник рубашки и притянула к себе. Когда наши губы соприкоснулись, казалось что весь мир исчез и кроме нас двоих больше никого нет. Поцелуй был полон тоски, слишком долго затаённой нужды. Джоэл перехватил инициативу и прижал к себе ближе. Он целовал жадно, с отчаянной жаждой, будто он боялся что я исчезну, стоит ему хоть на миг ослабить хватку. Его шершавая, тёплая ладонь нежно дотронулась до моей щеки. В ту ночь мы могли хоть на мгновенье забыть о всех проблемах, которые нас окружали. — Мы всё-таки добрались до Джексона. Тогда мне казалось, будто под ногами больше нет настоящей земли, только усталость и боль в коленях от бесконечной дороги. Мы столько шли, по ржавым каркасам мостов, мимо молчащих заправок и покосившихся вывесок. Сколько это длилось — неделя? Две? Месяц? Или вечность? Всё смешалось в одну пыльную ленту дороги, без начала и конца. Но тогда, у подножия гор, я вдруг поняла — мы почти пришли. Дорога вела через скалы. Высокие, суровые, с ветром, что пробирал до костей. Но этот холод был каким-то… чистым. У ворот нас встретили солдаты — с оружием наготове, с лицами, где читалась не враждебность, а осторожность. Тогда Джоэл сказал имя брата. Томми. Одного имени хватило — охрана мгновенно сменила тон и открыла ворота, впуская нас внутрь города. Всё казалось сном: дым из труб, детский смех, чья-то весёлая ругань у конюшни. Люди, которые не просто выживали — жили. И, если честно, это всё пугало. После всего, что мы пережили, такой мир казался нереальным, слишком хрупким — как стекло, что вот-вот треснет от одного прикосновения. Томми вышел к нам почти сразу. Джоэл и Томми на мгновение просто замерли, глядя друг на друга — будто пытались убедиться, что это не иллюзия. А потом обнялись: коротко, крепко, как это делают те, кто слишком многое пережил и не может позволить себе долго держаться за что-то хорошее. — Ты, чёрт возьми, не изменился, — выдохнул Томми с улыбкой. — А ты чертовски постарел, — ответил Джоэл, и в его голосе впервые за долгое время проскользнуло что-то тёплое. Мы остановились в Джексоне на пару дней. Томми и Мария выделили нам небольшой домик на окраине. Он пах деревом, старой тканью и чем-то домашним, тем, в чём впервые за долгое время можно было выдохнуть. Элли не оставалась на месте — Мария почти сразу взяла её под крыло, водила по улицам, показывала местные порядки, рассказывала, кто где живёт, как всё устроено. Элли слушала вполуха, но, кажется, чувствовала себя в безопасности. Даже смеялась иногда. А мы с Джоэлом остались вдвоём. Он сидел у окна, держа в руках кружку с остывшим чаем. Его взгляд упирался в горы вдали, будто за ними был ответ, которого он никак не мог найти. Я присела рядом. — Надолго нас здесь не хватит, — сказала я, не глядя на него. — Слишком быстро привыкаешь… и потом не хочется уходить отсюда. Джоэл кивнул, но не сразу ответил. — Завтра поговорю с Томми, — наконец сказал он. — Попрошу его отвести Элли к Цикадам. Он моложе, крепче… справится лучше, чем я. Я медленно повернула голову, глядя прямо в него. — Ты серьёзно? Он не отвёл взгляда, и в этом взгляде было нечто неотвратимое. — Я больше не уверен, что смогу защитить её так, как надо. Она… слишком важна. Не могу рисковать. Томми справится, а ты останешься здесь. Я откинулась назад, к стене, сердце в груди будто сделало короткий рывок. — Я останусь? — переспросила я медленно. — Это твоё решение? — Это не просто моё решение. Так будет правильнее. — Правильно для кого? Для тебя? Он сжал кружку сильнее. — Ванесса… — Нет. — Я резко поднялась на ноги. — Нет, Джоэл. Мы пришли сюда вместе, прошли весь этот чёртов путь — вместе. И если ты хочешь бросить всё сейчас, хотя бы не прячься за фальшивое «так правильно». Он поднялся тоже. На лице напряжение, в движениях — усталость, сквозь которую пробивался страх. — Я боюсь потерять. Тебя, её, всё, что осталось. Я замерла. Его голос дрогнул — впервые за долгое время по-настоящему. Без маски. Без защиты. — Если ты не пойдешь, — сказала я тихо, — Я пойду одна. Сама дойду до этих Цикад. Потому что я не смогу остаться здесь, зная, что она там одна, без нас. Джоэл опустил глаза. Сделал шаг ко мне. Я чувствовала, как пальцы его дрожат, когда он коснулся моего плеча. — Я не могу потерять тебя, — повторил он глухо. — Понимаешь? Не могу. Я застыла. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, будто он выстрелил не в меня — в самого себя. Молчание между нами сгустилось, словно воздух стал гуще и тяжелее. Я чувствовала, как сердце сжалось, как будто в груди не хватило воздуха. Он не просил. Он умолял — грубо, по-своему, с упрямой болью, спрятанной в каждом слове. — Джоэл… — покачала я головой, с трудом удерживая голос ровным. — А ты думаешь, я не боюсь потерять тебя? Он отвёл взгляд, будто не мог вынести моего. Пальцы его чуть дрогнули, когда он крепче сжал кружку, которую всё ещё держал в руках. — Потому и прошу, — сказал он тихо. — Останься, ради меня. — Ладно, — тихо произнесла я, смирившись с его упрямством. — Ты правда думаешь, что оставить всё на Томми, это правильное решение? Он вздохнул, потёр лицо ладонью и, не оборачиваясь, ответил: — Не думаю, я знаю. Томми справится, он моложе, он не таскает за собой столько дерьма, сколько я. А Элли заслуживает шанса, настоящего. Я медленно обошла стул и встала перед ним. Его лицо — отражение усталости и боли, не внешней, а глубокой, той, что застревает внутри. — Но ты тоже справляешься, Джоэл, — сказала я тихо. — Она верит тебе. А ты… ты просто отступаешь. Джоэл долго молчал. Его взгляд скользнул в сторону окна, за которым мягко мерцал снег. Пальцы сжались в кулак, и он медленно выдохнул, словно что-то внутри него треснуло. — Хорошо, — глухо сказал он. — Я отведу её. Он не смотрел на меня, говорил словно в пустоту, но я чувствовала — ему дались эти слова с трудом. Гордость, страх, усталость, всё перемешалось. И всё же он выбрал пойти. — Спасибо, — прошептала я, ощущая, как с плеч словно сходит тяжесть. А потом, прищурившись, добавила: — Но если ты хоть попробуешь умереть там, Джоэл Миллер, я вытащу тебя из-под земли. Слышишь? Он улыбнулся, искренне, впервые за долгое время. — Да понял я, — сказал он, наконец поднимая взгляд. — Будто ты дашь мне умереть спокойно. — Чёрт побери, даже не думай об этом, — фыркнула я, качая головой. — Элли тебе доверяет и я тоже. Так что возвращайся. Любой ценой. Он кивнул, просто, без слов. Но в этом кивке было всё — обещание, решимость, и та самая старая, крепкая связь, что держала нас вместе, даже когда всё остальное рушилось. Иногда казалось, что всё это было только вчера. Стоило закрыть глаза — и я снова слышала, как он зовёт меня, как тихо он смеётся. Я по-прежнему сидела на диване, в доме у Гейл. Воздух был слишком чистым, стерильным. За окном уже шумел ветер, а тишина внутри будто дышала вместе со мной. Гейл, как всегда, просто ждала. Она не подгоняла, не давила — просто смотрела с той своей внимательной мягкостью, за которую я была ей благодарна. — Он часто говорил о тебе, — сказала она вдруг, спокойно, как будто знала, что мне сейчас нужно именно это. Я подняла глаза. — Джоэл, — уточнила она. — Он не был из тех, кто легко открывается. Сдержанный, закрытый. Но когда дело касалось тебя… всё было иначе. Я молчала, чувствуя, как будто сердце стало немного тяжелее. — Он говорил, что ты была его якорем, — продолжила Гейл, её голос звучал осторожно, но твёрдо. — Что с тобой он чувствовал себя кем-то… настоящим. Не просто человеком с грузом прошлого на плечах. А тем, ради кого ещё можно бороться. Ради кого стоит жить. Я сглотнула, почувствовав, как что-то подступает к горлу. Глаза защипало, но я упрямо вцепилась взглядом в одну точку на столе — словно так было проще не разойтись по швам. Гейл не произнесла ни слова — просто наклонилась чуть вперёд, давая мне пространство. И всё же в её взгляде не было ни жалости, ни давления. Только понимание. — Думаю, на сегодня достаточно, — мягко сказала она, тихо, почти шёпотом, будто боялась спугнуть то хрупкое, что держало меня на месте. Я кивнула, не поднимая глаз. Слова застряли где-то глубоко, среди того, что я так и не успела или не смогла сказать. — Спасибо, — выдавила я наконец. — Береги себя, Ванесса, — ответила она, и в этом было больше тепла, чем я могла выдержать. Дверь за моей спиной закрылась мягко, почти бесшумно. Я не обернулась, просто вдохнула холодный воздух. Снег хрустел под ногами, притоптанный, чуть серый, но всё равно чистый. Воздух был резким и колючим. Я сунула руки в карманы куртки и пошла по уже знакомому маршруту. Кладбище встретило тишиной. Надгробия вырастали из белой земли, ровными рядами, как стражи памяти. Я пересекла узкую тропинку, где снег сбился до льда, и остановилась у знакомой могилы. Села на корточки, выдохнула и пар сразу растаял в воздухе. — Привет, — сказала я. — Сегодня был трудный день. Камень под ладонью был ледяной, как всегда. Я провела пальцами по выбитым буквам — Джоэл Миллер. — Гейл сегодня вспомнила о тебе. Сказала, ты говорил ей, как сильно меня любил. Что со мной тебе было легче. Что… я была для тебя чем-то тёплым. Тем, что держало тебя в этом мире. Я отвела взгляд, чувствуя, как снова что-то подступает к горлу. — Забавно, — тихо усмехнулась я. — Потому что всё это время я думала, что это ты меня спасал. Что я держалась только потому, что ты был рядом. Голос дрогнул, но я держалась. Джоэл не любил, когда я плакала, ему было больно видеть на моем лице слёзы. — Знаешь, я не перестала тебя слышать. Иногда мне кажется, что стоит закрыть глаза — и вот ты рядом. Опять споришь со мной, ворчишь или ругаешься из-за того, что я забываю есть, — я провела ладонью по лицу. — И всё равно без тебя чертовски пусто. Я долго молчала, но всё же произнесла: — Я люблю тебя, — прошептала я. — Всегда буду.

Я иду, но ты всё рядом —

В каждом шаге, в каждом сне.

Даже в снежном ветра взгляде

Ты живёшь, как свет во мне.

Ты ушёл — но не исчезнул.

Только стал чуть дальше дня.

И в тишине, сквозь время резкое,

Шепчешь: «Я люблю тебя».