Peccatum

Радиоволны. Иной спектр, чем видимое глазу излучение, но все они и без того существуют в разных спектрах, бывшие ангелы света, всё ещё ангелы. Люди даже представить себе не могут, какие пейзажи рисуют все спектры одновременно. Шестой мог. Только зеркала всё равно отражали его, когда он уходил в иной спектр. Из подданных лжеархангела никто больше не пользовался подобной способностью. Может, от того, что Гавриил признал Шестого своей десницей и даровал ему силу иную, чем прочим. Всё просто. Радиоволны передают сигналы на большие расстояния. Пиксели на экране телевизора окрашиваются в какой-то из цветов видимого спектра (когда-то были только чёрный и белый, свет и отсутствие его, но техника быстро выросла из этой колыбели первого дня). Шестой может миновать этот путь в видимое излучение и встать в стенах дома так, в ином спектре. В комнате, где видна детская кроватка, он приблизится к невинной ещё душе. Он может унести с собой ребёнка, проигрывая детский плач на повторе, пока мать не сойдёт с ума. И тогда ещё больше людей впадут в отчаяние, не зная, что YHWH покинул их. Шестой совершил много грехов, чтобы каяться в них. Потому что никто больше не выслушает молитв за спасение души; те, кто ещё не знали этого, могли бороться, полагая, что тот Бог ещё жив, и вершат они правое дело. Но Он умер, и Его убили... они.

***

Одинокий пастырь скучал по прошедшему, когда не вопрошал, существует ли мир вокруг него. Это были простые времена, относительно того, с чем ему приходилось сталкиваться ныне. Тогда он жил, он работал, ел и пил, и порой задумывался о мире, смотря вверх в усеянные звёздами небеса. Затем ягнята начали чахнуть на его глазах. До невозможности тонкие, они не смогли бы прожить, верно, даже одного лишнего дня. Пастырь не знал, за какой грех несчастье свалилось на него; возможно, то было испытание Божие, на веру его. Пастырь не роптал; то был удел тех, кто более, чем он, склонен к греху. Безгрешен пастырь наверняка не был, как и любой другой человек, проживший время на этой земле. Но он был праведнее остальных, не просил у YHWH ничего, благодарил Его за каждый хороший день, что Он посылал ему, не роптал на день плохой, жил мирно и не оскорблял других людей, не воровал, не убивал. И всё равно ягнята погибали. Даже дня не могли простоять на тонких ножках, безжизненно вываливаясь из чрев своих матерей. Они дышали и тихо блеяли: так пастырь замечал свидетельство их жизни. Но у них никогда не хватало сил, чтобы подняться и сделать хоть один шаг. Затем его посетил ангел Божий. Его лица было не разглядеть, но белый свет исходил изнутри него, очерчивая форму чистейших крыльев. Ангел прошептал, что всё закончилось. Он повернулся, указывая на воскресшего ягнёнка, который всё же сумел подняться на ноги. Тогда пастырь не знал ещё, не мог заметить того, что ягнёнок ведёт себя не так, как должен. Ведь пастырь был праведник по сравнению с другими, кто жил под грешным светом звёзд.

***

Шестой стоял в проходе, смотря на то, как испуганный мальчик застыл перед ним. Почему-то он остановился. Шестой пришёл сюда за его сестрой. Малышка спала в его руках; ночь не шумела, пока он нёс её по дому больше забавы ради, направляясь к экрану телевизора в отдалённой от детской комнате. Точно. Он понимает, что был в видимом спектре. Об этом забываешь, видя волны, проходящие далеко-далеко сквозь твёрдую поверхность, которую проще нащупать. Мальчик смотрел на него, и почему-то Шестому расхотелось приносить его сестру в жертву Гавриилу. Он может найти ребёнка и в соседнем доме. "Привет?" Звонкий детский голос разрезал ночную тишину. Такая же лёгкая, праведная душа. Его родители молятся неясно кому, и когда-нибудь этот мальчик спросит, кому молился всё это время уже он сам. "Почему вы держите Сару?" "Я хотел погулять с ней, малыш. Как тебя зовут?" "Марк! Мне четыре года. Я очень люблю маму, папу и Сару! Но сегодня папа не проверил ни под кроватью, ни в шкафу... Поэтому я решил пойти к маме!" Такой доверчивый, невинный. Не спрашивает имени незнакомца, появившегося в его доме. Не вопрошает его цели. "Давай я уверю тебя, что ничего в твоей комнате нет." "Хорошо!" Марк хватает широкую ладонь Шестого. Детская кожа похожа на кожу ангела; Шестой не может перестать удивляться гладкому фарфору, в этот раз действительно хрупкому и странно тёплому. Его собственные руки давно потеряли подобный чистый вид. Марк залезает под одеяло, почти хватает сестрёнку. Пока что мать может не обращать внимания, если её дети засыпают в одной кровати. Они невинны, их не тронуло пока влияние изначального греха. Шестой показательно проверяет и шкаф, и под кроватью. Разумеется, там никого нет, и он это знает. Но Марку важно видеть. "Никого нет. Спи, дитя." Шестой поправляет одеяло, и осторожно касается лба мальчика в попытке сымитировать жест привязанности родителя к чаду. Марк закрывает глаза и устраивается поудобнее, легонько обнимая Сару. Шестой уходит в спектр радиоволн. Ему надо найти ещё детей для Гавриила.

***

Та женщина, что представилась Джейн, была настолько же странная, насколько можно называть таковым воскресшего ягнёнка. Пастырь не мог понять, почему он так чувствует себя, смотря на её удаляющуюся во тьме фигуру. Но, в конце концов, как у фермера не может быть семян? Что же он сеет тогда? Как вдруг он оказывается посреди серых песков, и ноги его скованы кандалами. Он попытался двинуться, попытался идти. Шаг. Второй дался тяжелее. Третий ещё сложнее сделать. На четвёртом он падает. Песок принимает его. На небе нет солнца. Песок поёт. Одна дюна приказывает что-то одно, другая наказывает верить ей, а не первой. Песчинки трутся друг о друга и шепчут ему тайны, о которых он даже не задумывался. Пастырь закрывает глаза. А затем слышит голос Джейн. Она говорит, что они одни в городе, совсем как она хотела. Она просит его открыть глаза. Он видит за ней того ангела, но пропорции его искажены. И лик его размыт, однако сквозь размытие два птичьих глаза смотрят на него, выискивая брешь в храме. "Как я могу знать, что ты святой?!" Это был его крик. Это был крик, издаваемый его телом. Среди песка. Где они и правда остались одни. Пастырь и... ангел ли?

***

Сегодня на экране был Шестой. Радиоволны помогли ему представиться как Стэнли. Добрый голос и упрощённое, округлое, безопасное "лицо" обратились к детям, что смотрели в экраны телевизоров этим утром в ожидании любимой программы. "Они будут так же напуганы, как и вы." Это правда. Зачастую новые "друзья" детей не понимали, что от них требуется. Поэтому Шестой должен был подтолкнуть их к тому, чем обязаны заниматься подданные Гавриила. Для них было очень больно подчиняться его приказам. Обычно тульпы были слишком тупы, и годились только на пару раз, но их неуязвимость уравновешивала данную проблему. Вот только Цезарь был другим. Его создал... более взрослый ребёнок. Марку, видимо, было одиноко. А потом он сам уверился в том, что друг, которого он назвал, как императора из прочитанной им недавно книжки про людей древности, был самым настоящим Цезарем Торресом. Цезарь долгое время жил. Временами он даже считал себя человеком; только напоминания Шестого удерживали его самосознание как альтернатива. Пока не пришла пора заканчивать эти игры. Шестой стоял там, возле бездыханного тела. Испуганный мальчик с пистолетом в руке. Никто не пришёл за ним. Тульпа скорбела рядом. Цезарь был ему другом, пусть никто не знал о его существовании. Альтернатив... он, безусловно, существовал. В доме, контрольном пункте их здесь под белым светом, пока Гавриил не обведёт вокруг пальца пророка Манделы. Этот дом считался заброшенным — один только Марк по какой-то причине полагал, что это дом Торресов. "Запомни, что должно быть сделано." Шестой констатировал правду, которая едина для всех подчинённых лжеангела. То, что они должны делать. Потому что они — совершеннее. Но создание убило создателя. Его охватила временная печаль, и в дальнейшем оно привыкнет совершать грехи.

***

Пастырь лежал на боку, закрыв глаза и уши. В дверь стучали. Он не знал, люди ли это. Он надеялся, что отсутствие ответа отведёт любых волков от него. Тело открывает дверь. Он видит перед собой людей. Он не может понять, почему они не вызывают в нём того же подозрения; возможно, они и правда настоящие. Из-за этого заключения пастырь всё равно боится их. Но принимает четырёх гостей. Лука, Матфей, Марк и Иоанн были обычные странники. Говорили между собой и хвалили гостеприимство пастыря. Они переночевали и ушли на следующее утро. Пастырь провожал пять фигур, удаляющихся от его дома. Пятой фигурой был он сам, Иешуа. Пастырь упал на колени, сгорбившись и закрывшись. Песок снова встречал его. ВЗГЛЯНИ! Я ОБМАНУЛ ИХ, ЕВАНГЕЛИСТОВ, КАК ОБМАНЫВАЛ ПРОРОКОВ. На этот раз песок молчал. И это было страшнее. Потому что обычно ветер раздувал песчинки, чтобы дюны заговорили с заточенным в Sheol пастырем. ТЕПЕРЬ ОНИ ПОВЕДАЮТ О ТЕБЕ, КАК О ЛЮБЯЩЕМ БОГЕ. ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ, СКОЛЬКИХ ЭТО ОТПРАВИТ В ОТЧАЯНИЕ? Он не хотел знать ничего из того, что вещали ему во время его заточения. Не хотел слышать ни дюн, ни этого оглушающе тихого голоса. Он слышал.

***

Иона боялся. Разумеется, Шестой слышал его попытки скрыть страх. Однако даже дитя видело сквозь его лёгкую ложь. Иона предупредил его, что если дитя откроет ту дверь, которую Шестой запер днём ранее для приманки, и спустится навстречу мяуканию, то он сбежит. Потому что Иона был напуган. А страх был маяком альтернативов. Пришлось, правда, выбить дитя из сознания, чтобы отпереть дверь; это здорово добавило ужасу Ионе, который прозвал дитя своим другом. Тогда он струсил и бежал. Поначалу Шестому думалось остаться с дитя целиком, чтобы показать ему всё. Чтобы дать ему понять, кем он всегда являлся. Но затем он решил повторить тот трюк, как тогда, когда украл сразу несколько тысяч детей из их пелёнок. Иона был в отчаянии после того, как бросил друга. На его след уже напал альтернатив, оставалось только приостановить его. Устройство геопозиции — такой же динамик, чтобы радиоволны помогли ему увеличить меру страха в этом человеке. Иона останавливается, прячет лицо в ладонях. Глаза его закрывались прозрачной пеленой слёз, когда он закричал от ужаса. Он вновь бежал; Шестой знал, что он, может быть, будет бежать, пока не бросится в реку. Если нет, значит, дело альтернатива завершат животные. Всё же, подданные Гавриила — всё ещё ангелы. Им претит убивать.

***

Когда пастырь знал, что YHWH покинул его, и когда представший святым лжеангел снова начался шептать шелестом песчинок, он пал на колени и взмолился. если ты, бог, ещё есть... прошу, помоги мне. И так он вновь почувствовал его присутствие. Мир вокруг него стал исключительно серым. Словно в первый день творения, когда были лишь свет и тьма. Бог был свет, а тьма сопутствовала Ему, поскольку свет не мог изжечь тьму целиком. ТЫ ВОЗЗВАЛ КО МНЕ, ИСТИННОМУ СПАСИТЕЛЮ. АРХАНГЕЛУ ГАВРИИЛУ. Слова не были сказаны этим существом, но отпечатаны в его сознании. Пастырь узнал, как много голосов было у несвятого, но теперь тот напрямую врывался в его голову, далее калеча и без того изломанную мысль. И раз оно просило звать его Гавриилом, значит, так тому и быть. "Посмотри на меня." Гавриил прошептал эти слова без ласкового обращения, без единого намёка на эмоции в своих словах, без единой возможности ослушаться. Голос производился сиринксом, лишь копируя человеческий шёпот. Пастырь поднял глаза вверх. На мгновение он увидел не лицо, а морду; рептильные глаза смотрели на него из неправильного, переходного лика, принадлежавшего птице и ящеру в равной степени. Подобное родство было непостижимо, но оно было, а подобное существо не могло считаться ни птицей, ни пресмыкающимся в полной мере, но продолжало существовать. Затем морда сменилась чёрной пустотой, бездной, что всё же всяко лучше искажённой улыбки триумфа, последовавшей далее. И, наконец, на пастыря смотрело создание, похожее на человеческое. В этот раз Гавриил пришёл к нему без крыльев. На первый взгляд ничто не выдало бы в нём "иного". Но он был неправильный. Он оставался искажённый, так как был идеален до невозможности. Как будто он — действительный ангел. "Встань. Я освобожу тебя от оков, и ты воцаришься над светом." Пастырь не знал, сколько пришлось ему прострадать в этом гробу. Некогда он полагал, что Sheol позволит ему заснуть вечным сном, коли душа его окажется уничтожена. Но нет, это был ад, в котором он был оторван от присутствия YHWH настолько, что вопрошал: чувствовал ли он присутствие Отца когда-либо? Он замирает лишь на мгновение, а затем тело его встаёт перед снизошедшим спасителем. Дух его остаётся среди песков. Заточён в Sheol, последний остаток YHWH.

***

Адам никогда не боялся, потому что его глаза всегда оставались закрытыми. Намёком Шестой попробовал приоткрыть их, но то была тщетная первая попытка. Что ж, всегда можно попытаться ещё раз. Пусть дитя последует за истинным пастырем. Оно умудрилось последовать за тем, за Ним. Умудрилось позабыть о своей сути. Немудрено, это ведь дитя. Но всё же... "Я держал его в своих руках. Ты смотрел на меня и чувствовал, что твоя кожа принадлежит вовсе не тебе." Шестой замолкает, прерванный голосом Сары. Как интересно. Сестра Марка связалась с альтернативом. Непочтительно, правда, по отношению к говорящему. сейчас. сейчас. сейчас. СЕЙЧАС. СЕЙЧАС. СЕЙЧАС. Шестому всё равно, что Адам страдает. Что дитя не хочет принимать свою новую реальность. Настоящую реальность. Не хочет видеть мир своими истинными глазами. Ну и пусть помучит себя. Не умрёт же, в самом деле. В конце ведь-таки попадёт к лейтенанту, и, может, наконец прикончит его.

***

Идти стало будто бы легче. "Забудь своё прежнее имя. Оно не имеет больше значения." Шёпот слышится так близко, что кажется, будто бы ангел держит его своими руками. ОТНЫНЕ ИМЕНУЕШЬСЯ ТЫ ШЕСТЫМ. Шёпот проникает в его голову, как змея. Шестой оборачивается и видит перед собой Гавриила. Его фигура властно возвышается над ним, и Шестой знает, кто перед ним предстал. Сам дьявол, принявший личину чистого ангела. Лжеархангел, делая шаг к нему, передвигается настолько плавно, что кажется, будто в мрамор вдохнули жизнь. "Ты сделал верный выбор, Шестой." Ангел оголяет белые ключицы, тонкими длинными пальцами пробегает по ним. Уголки его губ приподняты, не рассекая лицо, но подавая довольное выражение. "Посмотри на меня. Чем я хуже обычного ангела?" ничем. Ангелы принимают чужие личины, чтобы не уничтожить своим обликом людей, которым являлись, своим светом. А затем тот, кого Шестой теперь звал Гавриилом, поднял бунт в небесном царстве, и победил. И ангелы стали принимать чужой облик, чтобы служить противоположному по сути своей делу. Потому что Иешуа, сын Божий, умер, да вместо него встал Шестой. Лжеангел беззастенчиво, бессовестно играет с ним, позволяя робе медленно опадать. Плоская грудь переходит в изгиб талии, небольшие ладони проводят ниже по животу, пока резко не вздёрнутся вверх, чтобы ткань одежд не скрывала широких бёдер. "Подойди ко мне, Шестой." Он повинуется, как завороженный светом мотылёк. Ведь это всё ещё ангел. "Разве ты не видишь своей наготы?" Шестой закрывает глаза, ощущая холод касаний этой скульптуры. Он не знает, почему он обнажён перед Гавриилом и как не сумел заметить того. Гавриил тянет Шестого на себя. Ноги раздвигает, увеличивая площадь поверхности касания, скорее как женщина, хотя промеж них незавершённый мужеский член выступал из женского лона. "Познай меня, Шестой." Слова змеёй выступают из его рта, обвиваясь вокруг шеи и толкая лицо ближе к чужой бездне, из которой хищно присматриваются к нему два немигающих глаза. Наверное, всё-таки птичьих. Отголосок святого духа кричит в нём отстраниться, но Шестой уже согрешил раз, выслушав сладких речей лжеархангела. Одним плавным движением он пресекает последнюю нить связи с YHWH, чтобы свить иную с дьяволом. "Видишь, Шестой? Я куда лучше Него. Я — лучшее воплощение Его." Ледяной фарфор смыкается на его спине, не позволяя отстраниться. Не то чтобы Шестой хотел того; этот ад куда лучше того. Даже когда шипящий под ним дьявол сдерёт с его спины всю кожу своими когтями, Шестой не пожелает вновь упасть среди песков. Он знает, что обрекает себя на иное заточение, возможно, даже худшее. Но о грехах сожалеть поздно, ведь сын Божий сделал свой выбор. Взгляд его сосредоточен в двух крошечных зрачках напротив, что открывают врата к потухшим звёздам. Две чёрные дыры, притягивающие к себе любую материю. Даже то, что лежит на периферии зрения. Потухший свет Создателя. Ведь теперь Шестой — отцеубийца, даже более мятежный сын, чем то противное существо, подтолкнувшее его к самому страшному греху. Потому что Шестой отвечает. да. ты лучше него. ведь ты — бог.

***

Ворон смотрит одним глазом на существо, мелькающее в ультрафиолетовом спектре. Его стеклянный птичий глаз различает незнакомца, в то время как люди не увидят ничего. Шестой идёт в другом спектре, направляясь к церкви. Он же несёт нескольких детей в жертву ровно в то же время. У порога церкви Шестой видит тело на земле. Обманутый пророк Манделы, послуживший Гавриилу и устранённый им же. Холод наступает сзади, каменным прикосновением увлекая Шестого в помещение. Место, никогда не имевшее возможности стать святым. Ведь это его церковь. Их союз — воплощение порока. Держа Шестого подле своих ног, Гавриил получил в своё распоряжение грешного сына мёртвого Бога. Шестой, бывший праведник, никогда не раскается в содеянном. И благодаря им некому услышать молитвы за спасение души. Ведь Бога убили они.