Грех

      Захудалая местная церквушка так бы и зачахла, как неудачливый крестьянин в эпидемию чумы, будь граждане на толику разумнее. Деньги, деньги, деньги… Словно Всемилостивый Бог, сотворивший их души и бренные тела, простит своих детей за ненависть, чванство, прелюбодеяние, лень, страсть и прочее, что свойственно любому разумному существу; что Всемогущий Бог не обратит внимания на гниль в их сердце из-за этих несчастных пяти центов и «вот Вам, берите, святой отец, для церкви ничего не жалко!».       Джейсон считал это глупостью. Всю жизнь. Что есть Бог? Что есть церковь? Что значат для церкви, для Бога эти пожертвования? Что значат эти фальшивые откровения, когда закоренелый аморальный урод, окунувший свои руки в чужую кровь по локоть, просит прощения у Отца Своего, даже не стараясь выглядеть искренним?       Когда ребёнком он приходил в это блестящее, до невозможности цивильное, позолоченное всеми благами из кошельков одних и тех же излишне религиозных болванов место, он видел исключительно красоту. Объёмные, отливающие фальшивым золотом на свету купола, возвышающийся над людскими головами массивный крест, необычные арочные окна, громоздкие двойные двери; уходящие ввысь потолки, старинные канделябры, подвешенные под ними, множество резных деревянных скамеек, исписанные витиеватыми, сложными для детского восприятия, но бесспорно красивыми узорами… — «Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится имя Твоё…» — странно громоздко объявлял святой отец каждое воскресенье. Каждое воскресенье Джейсон, будучи ребёнком, слушал, слушал эти странные, мудрёные слова, с каждым годом всё больше теряя нить смысла. Разве Священное Существо, обитающее где-то там, спускающееся когда-то к ним, к своим якобы созданиям, может решить все проблемы, невзгоды? Поможет найти любовь, закончить обучение, перетерпеть всех идиотов? Отменит экзамены, сделает сдачу диплома лёгкой, найдёт тебе хорошую работу и упасёт от долгов? Поможет справиться с деспотичными родителями, укоротит нос вечно лезущим не в своё дело людям?       И вот Джейсон не понимал. После пятнадцати — подавно. А сейчас, когда отец ему не указ, просьбы матери отныне не являются приоритетом, а нормы общества без зазрения совести он может назвать пустыми, всё хорошо. И никакой скрипучий старческий голос, убеждающий, что «Бог един, а все несогласные — грешники», ранним воскресным утром Джейсон более не намерен слушать.

***

      Когда в ушах до сих пор стоит звон, проецируемый неутихающим «нет-нет, прошу, пожалуйста, не трогайте меня!», когда эфемерная, давно смытая, отсутствующая подчистую кровь на руках все ещё кажется более чем реальной, когда слышится, что под ногами звучно хрустят опавшие листья, сломанные ветки, детские косточки, Джейсон не думает, что сошёл с ума. Он это знает. «Убил, убил, убил», — набатом бьётся в роящихся, неудержимо носящихся по всей черепной коробке, чересчур громких мыслях, пока он бредёт, пытаясь избавиться от ощущения проклятия.       Злая, дрянная, неблагодарная девчонка сгинула подобно уличной псине, но почему, почему внутри него так гадко? Словно то, что эта мерзкая чертовка, позарившаяся на его самые ценные творения, заслуживает и дальше пакостить на этом свете? Будто совершённое им возмездие не является справедливым? Точно он виноват не меньше её?       Справедливость — слово громкое; настолько громкое, что простому человеку не может быть дано судить кого-либо, однако судьи — простые люди. Такие же люди, наделённые властью вершить своё субъективное «правосудие» благодаря образованию. Образование они получали благодаря грязным деньгам, а иногда и вовсе — судили, как вздумается, ведь, иронично, образование тоже можно купить. И вновь деньги, деньги, деньги…       Ныне на город обрушилось короткое прохладное лето, предшествовала которому долгая ледяная зима, словно ознаменовывая нечто нехорошее. Люди, блёклые статисты в его сознании, были ему особенно отвратительны в последнее время.       Джейсон пал на колени от бессилия, накреняясь, почти падая вперёд. Он, обняв себя руками, дрожит, съёжившись, и вновь думая о справедливости: о справедливости, которую он якобы совершил — о справедливости, какой она должна быть истинно.       Где-то там на горизонте в лучах закатного солнца мелькал плохо различимый силуэт заброшенной городской церкви.

***

      Эти милейшие девочки смотрят на него. Смотрят, смотрят… стоят без движения, продолжают глядеть своими огромными пустыми глазами в одну точку, немые и безвольные. Не так, как та девчонка. Она вопила, билась, дрожала в непередаваемом ужасе. Куклы же молчаливы и безмятежны, покорны и чутки. И, наверное, они согласны с ним во всём. — Я… Я… — неровный голос дрожит, сердце, готовое выпрыгнуть из грудной клетки, неистово колотится.       «Зачем? Зачем? Зачем?»       Горячка. Не иначе.       Джейсон думает, что действительно начинает сходить с ума, раз даже посмел подумать об этом — не то что исполнить.       «Ты виноват. Ты виноват. Ты виноват». — Я виноват.       Джейсон обнимает себя за плечи, подтянув ноги к груди, и не понимает, почему из его глаз льются слёзы.

***

      Затухающая свеча беспрерывно потрескивала, ветер из приоткрытого окна легонько трепал тяжёлые шторы и, исчезни они двое, в реальность воплотилось бы само слово уют. Куклы игрушечника снисходительно глядели на своего хозяина.       Джейсон, сам того не заметив, выронил остальные затёртые листы старой газеты. Маленькая чернильная церквушка, изображённая на титульной странице о громком убийстве маленькой девочки-сироты в лесной полосе, выглядела… как-то знакомо.       Кенди заинтересованно сверкнул хитрыми глазёнками, спешно приподнялся и с любопытством заглянул тому за плечо. Лишь какая-нибудь голая девица могла его милого приятеля ввести в такое заблуждение, однако, не увидев ничего стоящего, лишь картинно фыркнул. — Что, ты её и убил? — ехидства в голосе не занимать; Кошмар гаденько улыбнулся, не сомневаясь в ответе.       Мастер, отстранённо усмехнувшись, кивнул, но выпускать статью из рук или поднимать другие не торопился; вновь о чём-то думал с минуту, а потом внезапно спросил: — Что такое грех? — А?       Джейсон приблизился и улыбнулся, обнажая желтоватые зубы в пугающе идеальной голливудской улыбке: — Я спросил: что такое грех?       Кенди удивлённо склонил голову, но не отстранился, задумчиво, сузив глазки, протянул: — То, что люди делают каждый день.       Минувшей минутой — навязчиво слышного потрескивания свечи, заметного колебания красных штор и немого наблюдения куколок со стороны, когда Кошмар уже решил, что это — конечная их разговора, — Джейсон достаточно обыденным тоном проговорил: — Знаешь, церковь — самое нечистое место, какое может быть на земле. — Дорогой, только не говори, — тон Кенди приобрёл саркастичные нотки, — что та девчушка бежала, бежала, отчаянно пытаясь выжить, забежала в церковь, а там — открытие! — оказался доброй души дяденька с бородой, которому тоже впоследствии пришлось помереть от твоих ручек, да? — Поп с наслаждением облизнулся, будто секундами ранее безудержно не размахивал в разные стороны руками для наилучшего изображения своей внезапной фантазии. — Или! Или! Или всё куда прозаичнее! Может быть, какой-нибудь противный священник положил глаз на твою чистую, невинную душеньку? — Не совсем, — спокойно ответил Джейсон и одарил друга своей той самой безмятежной улыбкой, за которой крылось предзнаменование либо чего-то хорошего для самого её обладателя, либо нечто совершенно плохого для его соседа. — Тот старик меня просто раздражал. — Старик… Старик… — ухмыльнулся демон, даже не думая отходить: — Старик в рясе с большим золотым крестом и в такой уродливой скуфье? — И с бородой. — И со скрипучем, раздражающим голосом? — И с мерзким морщинистым лицом. — Как ты его прикончил? — Поп по-птичьи склонил голову, покусывая разукрашенные губы в накатившем волнующем предвкушении. — Может, ударил его по глупой голове, а потом снял скальп? И затем стал медленно срезать с его чахлого тела кожу? Или скрутил и вывернул ему его дряхлые ручки? А потом доломал ему их вместе с ножками и позвоночником? Ломал по позвонку? Долго? — Ты возбудился. — Это, мой милый, называется преддверие эстетического экстаза, — сказал Кошмар на выдохе; поёрзал, устраиваясь поудобнее, и слишком явно подвинулся к Джейсону, желая услышать всё целиком. — Давай же, порадуй меня этой познавательной историей. — Ты не удивишься, — сказал Тоймейкер в ответ после сардонического смешка. — Я скучен. — Ты скучный, но бываешь изобретательным.

***

      Священник знал, что делает. Беззащитный и напуганный, этот человек, такой несчастный и заблудший, предстал перед ним в своём самом уязвимом плане. В тухлом свете свечей он обнимал себя руками, опасливо озирался по сторонам, будто искал в тенях массивных колонн своего невидимого врага. Этот мужчина — ещё юноша, но уже имеющий такие черты лица, из-за каких можно без сомнения назвать его таковым — с неописуемо красивыми огненно-рыжими волосами по плечи, старался избегать зрительного контакта. Священник подошёл ближе, осторожно, дабы не спугнуть, огладил сутулые плечи, задерживая на них свои руки: — Сын мой, ты очень напуган. Я чувствую в тебе нечто нехорошее. Не только грех, — говорил старик медленно, размеренным тоном, чтобы тот усвоил сказанное. — В тебе мечутся противоречия. Много противоречий.       Мужчина поднял голову, взором загнанного зверя смеряя его фигуру, и неуверенно кивнул. Старик чувствовал: он на грани, поэтому потребуется предельная аккуратность, чтобы черта не была пройдена. — Но ты верно пришёл. Не волнуйся. Бог на то и Бог, чтобы созерцать наши грехи. Когда мы, поступив неправильно, молим о прощении, он всегда готов простить нас. Главное — искренность. Таков Он, наш Бог.       Джейсон вновь взглянул на старика исподлобья, одарив его пронзительным, долгим взглядом, и в глубине его зрачков всколыхнулось лёгкое несогласие; однако порыв быстро был унят. Он смиренно кивнул, выражая согласие. Священник легко улыбнулся, ненавязчиво увлекая того за собой вглубь опустелой церкви.

***

— Этот старик хотел, чтобы я исповедался. «Сын мой, ты грешен. Твоя душа мечется в противоречиях», — Тоймейкер дотронулся до плеч Кошмара обеими руками, легко огладил, словно хотел приласкать, и внезапно сильно сжал, что и так белая кожа заметно побелела. — Он положил мне свои мозолистые ладони на плечи, гладил, гладил просто ужасно долго и говорил, что Бог прощает всех. «Прости нам грехи наши, ибо и мы прощаем всякому должнику нашему». И я, знаешь, — демон истерически усмехнулся, — подумал, что это действительно мне поможет. — А потом? — Кошмар приблизился так, словно хотел поцеловать его; однако он слушал его тяжёлое дыхание, наблюдал за темнеющей кожей на руках, нечеловечески быстро отрастающих ногтях…

***

      Старик увёл его к длинным деревянным скамьям, не умолкая ни на секунду; священник мягко убеждал, словно пытался убаюкать, что Бог един, что он — Наш Всепрощающий Творец, что любому заблудшему Он всегда готов помочь. Мужчина продолжал тревожно оглядываться, при этом стараясь не отрывать взгляд от пола; пальцы, удерживаемые на предплечьях, сильно сжались. Священник аккуратно дотронулся до них, отчего человек дёрнулся, боязливо подняв голову.       Вечерами в церкви практически никого не остаётся из прихожан. На вечернюю молитву всегда приходят от силы человек семь, а всё остальное время — пусто. Многие верующие твердили, что тишина в церкви их умиротворяет, помогает привести запутанные мысли в порядок, успокоиться и набраться энергии, а Джейсон, сколько бы ни находился в этом злосчастном месте, уверен, что это жуткое отсутствие звуков — угнетающее молчание. Даже сейчас. — Расскажи мне обо всём, что тревожит твою душу, — проговорил он нагоняющим сон голосом, — расскажи мне о своих проступках.

***

— «Выскажи мне, что накопилось на душе твоей! Расскажи мне о своих деяниях!». Столько пафоса, да?! — Тоймейкер, выпустив того из хватки, со злостью полоснул по столу когтями, оставляя на и без того исцарапанной поверхности новый разрез. — Улыбка блаженная, взгляд такой бегающий… А я… Я… — Блаженная улыбка, бегающий взгляд, монотонная речь, слишком странное сближение… — Поп нагнулся, перехватывая приятеля за руки, и недобро улыбнулся. — А дальше? Дальше что ты сделал? — Ты знаешь какие-нибудь молитвы? — вдруг спросил Джейсон, обрывая себя самого; взгляд его неожиданно приобрёл осознанность, а пальцы прекратили с такой силой сжимать плечи Кенди, а потом и вновь отпустили, будто такого не должно было произойти. — Что, исповедаться хочешь? — ещё ехиднее, ещё насмешливее зазвучал голос демона в тишине.       Джейсон вздохнул, расфокусированным от наваждения прошлого взглядом пробегаясь по комнате: парафиновая свеча уже почти затухла, шторы замерли в неподвижном положении, а ветер с улицы незаметно затих. Даже, кажется, куклы перестали обращать на них всякое внимание. — А ты что, готов вырядиться в монашку и выслушать меня? — наконец безынтересно выдал Тоймейкер и криво ухмыльнулся, явно не теряя какой-то ещё одной, своей второй мысли — чего-то явственно интересного.       Поп звучно рассмеялся и внезапно схватил того за запястье, болезненно сжал и дёрнул на себя, отчего дешёвая бумага, зажатая в пальцах, снизу легонько помялась и надорвалась.       Мастер раздражённо нахмурился, попытавшись вырвать руку из крепкой хватки, но нарастающая ноющая боль, как и опасная близость частички его прошлого от Кошмара, вынудила его прекратить сопротивление. Поп продолжал гаденько улыбаться, коварно сощурив подкрашенные глазки. — У меня нет настроения на твои несуразные игры. — А на прелюдию? — Осо…       То, что Кенди, являясь чистокровным демоном, настоящим созданием тьмы, будет сильнее него, ловчее и хитрее, оставалось неопровержимым фактом, однако мастер иногда забывался, слишком расслабляясь, чтобы всегда быть настороже.       Джейсон, не сумев устоять на ногах, пал на колени, неудачно заваливаясь вперёд. На макушку его легла ладонь, заставляя опустить голову ещё ниже. — Давай, дорогуша, исповедуйся мне как следует, — хрипло пробасил он, вонзая в кожу головы свои коготки. — Не в девчонке же дело, верно? — Ты возбудился.       Игрушечник заёрзал, пытаясь выпутаться из чужих тисков, привстать, но Кошмар давил, давил сильно, вонзив когти ещё глубже, будто пытаясь добраться до того самого потаённого воспоминания и роя тёмных мыслей.       Кенди сжал пальцы на рыжих волосах с лживо мягкой осторожностью, не сулящей ничего хорошего, и потянул того на себя. — Ну же, — хрипло попросил он своим особенным голосом — тихим, неназойливым, но со своим непреклонным тоном, которому было сложно не подчиниться, — расскажи мне, пока твой рот ещё ничем не занят.       Джейсон со всей надлежащей серьёзностью проигнорировал совершенно тупой намёк, занятый более важным делом, — перемыванием мысленной картотеки старых воспоминаний. — Что такое грех? — Опять? — Когда я спросил его, что такое грех, знаешь, что он мне ответил?       Мастер сжал удерживающую его руку демона почти до хруста. Кенди удивлённо охнул, но руки с головы не убрал и издевательски, облизывая пересохшие губы, смакуя каждую буковку, произнёс: — То, чего не должны делать люди каждый день. Мой ответ, как видишь, не изменился. — Да, именно.       Игрушечник исподлобья улыбнулся так холодно, как Кенди ни разу не видел: так, словно одна из его неживых куколок, которых тот лелеет с этой странной особой любовью, ожила и впервые попробовала показать какую-то определённую эмоцию. — Он мне сказал… — пальцы Джейсона начали приобретать темноватый оттенок, а человеческие ногти снова стали отрастать, превращаясь в демонические когти.

***

      Этот несчастный, бедный-бедный человек, несмотря на умиротворяющую, призванную успокоить его измученное сознание речь, вдруг резко задал довольно стандартный вопрос: — Что такое грех, святой отец?       Священник покачал головой и опять подошёл чуть ближе; руки его, такие мозолистые и сморщенные, осторожно легли на плечи пришедшего, надавили, заставляя опуститься на скамью. Джейсон послушался, не отрывая отрешённого взора от старика.       Что-то в этом священнослужителе казалось ему чертовски странным. В слабом свете свечей, когда он мог чуть получше разглядеть его лицо, этот старик стал внушать настоящее напряжение. — Это, сын мой, отступление от праведной жизни, — заученно пробасил святой отец, наклоняясь практически вплотную к нему.       Джейсон только сейчас обратил внимание на его большой нательный крест, безвольно болтающийся на груди; на то, какие у этого сгорбленного, приземистого мужчины узкие плечи; на то, как бегают его тёмные-тёмные глазки.

***

— И потом он много говорил, — Тоймейкер прикрыл веки, пытаясь вспомнить следующие события.       Мысли плавали подобно кувшинкам в озере. Плавали, перемешиваясь между собой, сливаясь в одни сплошные, делясь между собой, превращаясь в другие, совсем-совсем непонятные… Присутствовало странное ощущение осквернения. Странное, странное ощущение, что это действительно произошло…       Кенди слегка натянул рыжие волосы, непреднамеренно приводя того в чувство. Джейсон внезапно распахнул глаза, всматриваясь в него своими горящими тьмой зелёными глазами. Острые черты лица, выразительные голубые глаза… Лицо не такое, как у того человека. Но почему так гадко?

***

      Слишком неожиданно чужие руки потянулись к запретному.       Джейсон не знал, насколько рад тому, что все его подозрения наконец оправдались. Сколько бы он не думал о том, что церковь — это последнее место, где может происходить нечто подобное, но жизнь решила сыграть с ним злую шутку.       Голова ужасно раскалывалась, внезапным воспоминанием всплыла картинка о недавнем убийстве чертовки из приюта, и в ушах зловещим рокотом застыл тот истошный, пробирающий до косточек, душераздирающий вопль.       «А как будет кричать он?»       Другие дети, подобные ей, тоже пронзительно кричали. У них были тоненькие, высокие голоса, а у него, у взрослого мужчины? Какой у него голос? Басистый и глухой?       Этот мерзкий старикашка… с головы до пят святой, чистый, человек безгреховный, сейчас пытался совершить с ним непосильный грех. Его сморщенные старческие пальцы осторожно оглаживали его талию, пытаясь ненавязчиво забраться под неровно заправленную рубашку, оттянуть ремень. Его голос по-прежнему звучал ровно, словно рано или поздно эта тихая, убаюкивающая колыбель должна сработать, и Джейсон заснёт праведным сном, не чувствуя того, чем грешат чужие руки. — Покаяние — это то, к чему должен прийти каждый человек, — твердил он, аккуратно приподнимая мятые концы рубашки своими гадкими пальцами. — Ты готов покаяться? — Я… — заворожённым шёпотом сказал Джейсон, глубоко вдохнув застоялый воздух и выдохнув.       Готов же? Готов, да? Если бы не был готов, не пришёл бы? Или? Или? Почему внизу такое странное-престранное чувство, как будто… как будто… тебя пытаются… пытаются… раздеть, точно оголить собственную душу?

***

      Джейсон бессильно вонзил в его плоть когти, располосовывая несчастную белую кожу. — Убить, убить должен был. И… и…       Джейсон так бы и упёрся лбом в чужой стояк, если бы не оказалось, что Поп давно сидел на его уровне. Тот лукаво улыбался, склонив голову набок. Несмотря на достаточно глубокие порезы, сочащуюся из них красную-красную кровь, он продолжал держать того за руки, не отодвигаясь ни на йоту. — И ты не убил его, да? — вполголоса слегка расстроенным тоном спросил он. — О, убил… убил. Убил. Да, точно убил. — Что ты сначала сделал? — практически неслышно уточнил он, наклоняясь ближе.       Джейсон поднял на него туманный взгляд; моргнул несколько раз, стараясь привести разгорячённое сознание в порядок, однако тщетно. Руки всё ещё были окрашены чёрным цветом тьмы, глаза блестели ярко-зелёным, а сам он стал немного массивнее в плечах, почти полностью трансформируясь в демона. — Он кричал. — И тебя именно это вывело из душевного равновесия? — И его кости хрустели. — И? — И крови было слишком много. Я пытался её отмыть, — к концу предложения стали проклёвываться истерические нотки, несмотря на то, что мастер всё ещё пытался совладать с собой. — Пытался. Но она! Ха! Знаешь, она как будто бы не отмывалась?! Ужасно! Просто ужасное чувство!       Кенди снисходительно хмыкнул, перемещая свои ручонки тому на плечи в условном поддерживающем жесте. Почему-то то самое эстетическое наваждение спало. Может, потому что его дорогому товарищу плохо? В подобном состоянии Джейсон был способен на многое. Азарт — туманящая разум вещь, свойственная каждому разумному существу, а Кенди выиграл своеобразный джекпот: он любил леденящую кровь опасность, любил крышесносную неизвестность, однако в этой ситуации лучше держать себя в штанах или в руках — как кому больше нравится, пока эти руки ещё были на своём законном месте вместе с штанами. Увы — не в том смысле, в котором бы хотелось.

***

      Когда дело было сделано, Джейсон еле-еле выполз из здания, пропитанного вонючим ладаном и стальным запахом крови, смешавшихся в одну ядрёную смесь. Голова гудела как рой пчёл, а руки, его уставшие, не поднимающиеся руки были по локоть в крови. Под запачканными кровью ботинками хрустела летняя невысокая трава, зелёная ломкая листва и, наверное, камни. Точно не кости. Вопли, слышимые из церкви минутами ранее, давно затихли, однако в подкорке покорёженного разума звучали лучше, чем все прошлые нарекания.       Теперь справедливость восторжествовала. Как этот мёртвый старик будет собирать пожертвования для своей несчастной церкви, если у него теперь нет ручек? И ножек тоже. И головы, чтобы думать об этих грязных-грязных деньгах? Теперь и о чужих телах не сможет печься, как и прикасаться! Его Отец, наш Бог, был бы горд за свершившуюся справедливость.