Mercy.

                           

***

                           

IAMX - Mercy (acoustic)

                    Однажды всё померкло. Однажды Сонхун в последний раз посмотрел в глаза человеку, который клялся ему в любви и верности. Объятая огнём толпа стенала не громче, чем его каменеющее сердце. В центре которых умирал один единственный человек, предавший его и убивший. Не кинжалом в грудь, не осиновым колом, не серебряной даже пулей. Действием. Определившим и конец его жизни тоже. Клявшийся в остатках вечности быть рядом, он положил бесконечность Сонхуна на алтарь своего предательства. Спустя пять лет преклонения, захотел на колени поставить вампира, объявив себя героем и не предателем для толпы. Но убийцей и предателем для того, кто раз и навсегда отдал ему своё мёртвое сердце. Сонхун похоронил их всех в языках игристого пламени. Десятки обезличенных трупов, и их любящие когда-то сердца. Всех среди многовековых деревьев, ставших немыми судьями и свидетелями, под одной горсткой пепла и тёмным, беззвёздным небом такой же мёртвой и тихой, как и его сердце, ночи. Ночи ещё никогда не казались вампирской коже холоднее, дни не тянулись ещё так бесконечно долга, как пустое существование без тёплых рук, ярких глаз и горящего трепетно тела бок о бок с его. Сколько деревень полегло, сколько невинных жизней было загублено опустошённым и потерянным. Но ни литры крови, ни сотни голов, ни оглушительные предсмертные крики — ничто не могло утешить ревущую боль и тоску в груди Сонхуна. Он тосковал. По тому, по кому было нельзя. Ненавидел и не прощал, но безвольно скучал по мягкому голосу и сладким губам предателя. Слонялся по городам, не замечал пролетающих мимо лет, и искал в толпе лишь одни карие глаза с необычным разрезом, вырезая целые поселения — потому, что не находил. Потому, что понял с годами, что не был он никогда создан для любви. Вампир — лишь убийца. Создание ночи и порождение зла. Бессердечное, мёртвое, пустое. Такое же — какими он оставлял после себя дома, в которые заходил по ночам. Такое же — какими оставлял горы обескровленных тел. Такое же — как глаза того, кого он любил, что смотрели на него в последние минуты догорающей жизни. Он даже не кричал, сжираемый жестоким огнём, и не плакал. Принимал свою участь достойно и, возможно, жалел о том, что не оказался умнее, не одурачил. Подверг всех такой же жестокой участи. Но не сожалел о предательстве того, кому ещё ночью той лгал о любви. Горы Сонхуну больше не казались величественными и завораживающими. Те же куски камня, что в его груди теперь. Небо, затянутое грузными облаками или усыпанное звёздами, не тянуло больше поднять в него взор, как и в зеркала, мимо которых Сонхун проносился тенью. Луна, сияющая и давлеющая на его естество — не казалась больше красивое и влекущей, лишь дарящая ему покой ненадолго или пробуждающая неистовый голод сменой фаз. Всё померкло. И жизнь вокруг Сонхуна, идущая с каждым годом, но замерла в моменте. В одном ярком и осыпавшемся пеплом моменте. Он утопал в близлежащих реках, запирался в самых далёких замках, сливался со снегом во вьюжную зиму, но не чувствовал ничего. Кроме голода, что единственный не покидал его. Был верен ему, как никто. Жил и расцветал в нём, как никогда и ничто. Пока годы спустя, в бурлящей толпе беснующихся и галдящих на рынке горячих тел, он не увидел то, от чего мёртвый камень внутри дрогнул и крошкой посыпался. Взгляд ярко-алый заставил вспыхнуть, впившись намертво в распахнутые карие глаза с необычным разрезом, ищущие растерянно что-то в этой же толпе, в которой Сонхун нашёл его. Хоть уже даже и не искал. Кровь учуял среди сотен мельтешащих голов. И бросился по пятам, пока одной лунной ночью не застал врасплох, столкнувшись лицом к лицу посреди безлюдной улицы и среди уснувших домов.       — Чш. Сонхун смотрит жадно в совершенно другие черты лица, на полные приоткрытые губы, что не могут испустить крик, на побледневшую пуще его кожу, на медные завитки волос, отливающие багрянцем под лунным светом. И в глаза, что как будто чужие возродились в этом теле, пробудившие в нём всё, что спало так долго. Или вовсе было мертво. Холодной рукой касается лица. Горячую кожу пробует кончиками пальцев и каждый тёплый испуганный вздох собирает на безжизненный мрамор свой. Впервые за целую вечность не сожрать в тот же миг хочет — впитать. В голосе медовом утопает, прикрывая глаза и вслушиваясь в каждый шёпот нежных розовых губ:       — Кто вы? Вы убьёте меня? Если я закричу…       — Ты не успеешь, — шипит. Но не угрожает. Склоняется лишь ближе, ведя носом по гладкой щеке и собирая запах вскипевшей испуганной крови. Такой молодой и свежей, такой чистой и никем нетронутой. Такой влекущей. Пил ли он когда-то что-то слаще этого мёда? Помнит ли он, каково наслаждаться каждым глотком, а не разрывать сердца и тела заполошно и в бешенстве, окутывающем каждый раз, когда луна разжигает в нём аппетит? Он пил бы его медленно, как вино. Сонхун вдруг вспоминает, какое на вкус домашнее вино было на виноградниках в Италии, куда они однажды отправились с тем, кто навсегда перечеркнул его вечность.       — У меня нечего воровать, — шелестит мальчишка, вздрагивая от хриплого смеха над ухом. Сонхун слышит, как трепетной птицей стучит за грудиной нежное сердце.       — Ошибаешься. В тебе столько всего… Начиная от существования, которое Сонхун скрывает всем собой и уносит в лесную чащу, из которой им двоим уже не выбраться. Продолжая невинностью губ, с которых Сонхун срывает первый и последний поцелуй, приникая к ним жадно, но ласково. Крепко, но чувственно. Глазами, в которых отражается алый голод вампира и синева висящей над ними луны, холодной тоской и безнадёжностью стучащая по краю радужки. Телом, что Сонхун в руках своих держит крепко и недвижимо. Не гладит исступлённо и не сжимает, как в последний раз. Держит лишь, как самый важный трофей и любуется последними вдохами и застывшими в бесконечно красивых глазах слезами, подаренными ему навсегда. На память. Потому, что вампиры — убийцы. И не созданы для любви. Заканчивая кровью, которую Сонхун из него до дна, но не торопясь. Вгрызаясь в лебединую шейку, наслаждаясь каждым глотком и мыча в наслаждении и повиновении слабеющего тела. Не проливая ни капли и не единой не оставляя в тонком сосуде, что кладёт даже бережно среди чернеющей в ночи зеленью листвы. Оглаживает любовно померкшие медные кудри, посеревшие нежные и похолодевшие уже щёки, закрывает ладонью такие красивые и навеки застывшие в правильном ужасе карие глаза, устремлённые на полную луну. Губы целует холодные невесомо, окрашивая их в алый, как живые совсем. Но такие же мёртвые. Как и сам он. И звёздное небо так давно не казалось ему таким красивым, как россыпь бриллантов на тёмном бархате. И густые кроны высоких деревьев так давно не шумели ему вслед свой таинственностью и холодом. И луна, освещающая ему теперь новый путь, так давно не казалась ему такой яркой и величественной. Сонхун опьянён, Сонхун чувствует каждую жизнь вокруг вновь, Сонхун улыбается. Самое тёмное создание ночи и порождение истинного зла. Бессердечное, мёртвое, но не пустое. С надтреснутым камнем за грудиной. Но больше снова не пустое.