В темноте

В то утро Большой зал встретил студентов не привычным сиянием тысячи парящих свечей, а тусклым, дрожащим светом десятка факелов, которые профессор Флитвик, надрываясь, закрепил вдоль стен с помощью остаточных чар. Заклинания сдавались одно за другим, как солдаты, которых забыли на поле боя. Гермиона Грейнджер сидела за гриффиндорским столом, обхватив ладонями кружку с остывшим чаем. Пальцы замерзли. Она смотрела, как над столом Равенкло тускнеет и гаснет магический светильник — один из тех, что всегда висели под потолком, мягко подсвечивая страницы учебников. Теперь студенты читали при свечах, и восковые капли падали на пергамент, оставляя жирные пятна. — Это какая-то эпидемия, — пробормотал Рон, плюхаясь на скамью рядом с ней с тарелкой, полной бекона. — Сначала лестницы, потом указатели, теперь свет... Ты представляешь, сегодня утром я чуть не попал в Больничное крыло, потому что дверь в туалет решила, что она теперь — стена. Гермиона кивнула, не поднимая глаз. Она плохо спала. Всю ночь её мучили кошмары — обрывочные, липкие, в которых она падала в темноту без конца и края. — Профессора говорят, это «временное пространственно-магическое смещение», — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Цитата из «Фундаментальных законов магической стабильности» Торквила Трэверса. Книга третья, глава семнадцатая. Он описывает подобные феномены в восемнадцатом веке... — Слушай, — перебил Рон, жуя бекон, — а может, ну их, эти книжки? Давай просто... не знаю, погуляем? Или в шахматы сыграем. Ты в последнее время сама не своя. Все эти сбои, конечно, неприятно, но это же не война. Магия вернется. Расслабься. Он протянул руку и легонько хлопнул её по плечу. Раньше от этого жеста она улыбалась. Сейчас — напряглась, как струна. Рон не понимал. Для него «расслабиться» было решением. Он не чувствовал, как темнота сгущается не только в коридорах, но и внутри неё самой. — Я в порядке, — сказала она и встала. — Мне нужно в библиотеку. — В библиотеку? — Рон чуть не подавился. — Там же сейчас, наверное, такое же безумие! — Тем более нужно проверить, — бросила она через плечо и пошла к выходу. Путь ей преградила Луна. Та стояла посреди прохода, задрав голову к потолку, где погас очередной светильник. Её светлые волосы были заплетены в косу с маленькими колокольчиками — они позвякивали при каждом движении. — Здравствуй, Гермиона, — произнесла Луна своим обычным, чуть рассеянным тоном. — Ты заметила? Светильники гаснут не просто так. Они засыпают. — Луна, это магический сбой. Никакой мистики. — О, я знаю, что это сбой. — Луна улыбнулась своей загадочной улыбкой. — Но подумай: магия — она ведь живая. Она не ломается, как часы. Она... прячется. Как нюхлеры. Она ждет, когда мы перестанем её искать и начнем искать что-то другое. — Что, например? — Мы слишком долго использовали магию для войны. А теперь, когда война кончилась, мы пытаемся использовать её, чтобы забыть о войне. Но магия не хочет забывать. Она хочет, чтобы мы вспомнили что-то ещё. Что-то простое. Что было до всего этого. Гермиона хотела ответить что-то логичное, что-то об эмпирических данных, но слова застряли в горле. Луна, как всегда, несла чушь — и, как всегда, попадала в самую суть. — Мне пора, — сказала она и быстро вышла из зала. Коридоры Хогвартса встретили её полумраком. Светящиеся указатели исчезли. Стены, казалось, стали ближе друг к другу, а шаги звучали глухо, будто она шла не по камню, а по чему-то мягкому. Где-то вдалеке раздался грохот — ещё одна лестница решила сменить направление. Она остановилась у окна. За стеклом было серое октябрьское небо, низкое и тяжелое. Запретный лес чернел на горизонте. Гермиона прижала ладонь к холодному стеклу. Внутри что-то сжималось — страх. Тот самый, детский, который она так старательно прятала за учебниками, графиками, достижениями. Библиотека Хогвартса напоминала заброшенный собор. Высокие стеллажи уходили в темноту, где раньше парили магические светильники. Теперь свет давали только редкие канделябры, расставленные мадам Пинс на столах, и их дрожащие огоньки отбрасывали длинные, извивающиеся тени. Гермиона прошла в отдел теоретической магии. Книжные корешки, которые она знала наизусть, выглядели иначе в колеблющемся свете свечей. Некоторые полки опустели — старые, пропитанные магией тома начали исчезать вместе с прочими феноменами. Она потянулась к знакомой книге, когда из тени между стеллажами раздался голос: — Грейнджер. Кто бы сомневался. Замок разваливается, а ты в библиотеке. Она резко обернулась. Теодор Нотт стоял, опираясь плечом на стеллаж, и держал свечу. Пламя отражалось в его темных глазах двумя дрожащими точками. — Нотт. Не знала, что ты интересуешься книгами. — О, я полон сюрпризов. — Он усмехнулся уголком губ. — Как и некоторые другие. Слышала? Малфой теперь варит зелья по ночам. Пытается в одиночку спасти Хогвартс. Романтический идиотизм. Тебе должно нравиться, Грейнджер, ты такое любишь. У неё перехватило дыхание. Она сделала вид, что изучает корешки. — Мне неинтересно. — Разумеется. — Нотт растягивал слова с ленивым удовольствием. — Ты же героиня войны. А он — бывший Пожиратель. Только вот наш принц Слизерина, кажется, искренне верит, что если сварит правильное зелье, то, что спасет замок и смоет с себя Метку. Трогательно, да? Гермиона сжала книгу в руках. Драко Малфой пытается спасти Хогвартс. Мысль не укладывалась в голове. И в то же время не отпускала. — Почему ты мне это рассказываешь? Нотт пожал плечами. — Потому что скучно. Все вокруг страдают молча, а вы хотя бы забавные. Два сапога пара. Оба пытаетесь контролировать то, что не контролируется. Ты — через книжки, он — через котёл. Объединились бы, глядишь, что-нибудь и вышло. Он исчез в темноте так же бесшумно, как появился. Гермиона осталась стоять, прижимая к груди книгу, которую не собиралась читать. Слова Нотта засели занозой. К выходу она шла в задумчивости — и не заметила, как путь преградил сгусток разноцветного тумана с хулиганской ухмылкой. — ПИВЗ! — взвизгнул Пивз. — Маленькая всезнайка заблудилась! Без магии, без света, без книжек! Как страшно, как страшно! — Отстань, Пивз. — Хочешь настоящей темноты? — захихикал он и дунул чем-то холодным и липким. Мир завертелся. Свечи погасли. Гермиона оказалась в полной, абсолютной тьме — Пивз запер её в узком проходе между стеллажами, где не было ни окон, ни щелей. — Выбирайся, всезнайка! — донёсся его удаляющийся смех. Горло сжало невидимой верёвкой. Воздух стал густым и колючим, не желая проталкиваться в лёгкие. Пальцы до боли впились в край мантии. Мэнор. Подвал. Крики пленных. Но в этот раз что-то было иначе. Сквозь панику пробилась мысль — голос, которого она ещё не слышала наяву, но уже знала. «Типичный поступок героини войны». — Я не героиня войны, — прошептала она в темноту. — Я просто человек. И я выберусь. Закрыла глаза. Открыла. Темнота не изменилась. Но паника отступила на шаг. Она вытянула руку, коснулась шершавого дерева и пошла вдоль стеллажа, считая шаги. На десятом пальцы наткнулись на пустоту. Она повернула — и через минуту впереди забрезжил свет. Мадам Пинс даже не заметила её отсутствия. Но Гермиона заметила. Заметила, что справилась. Что темнота больше не имеет над ней прежней власти.