Свет Голубой Луны

Ревность — доказательство любви

только для того, кто ревнует

*** Величественные потолки, покрытые сусальным золотом и украшенные затейливой лепниной в стиле барокко, ослепляли своим роскошным сиянием. Огромные хрустальные люстры, усыпанные сотнями мерцающих подвесок, мягко покачивались в такт музыке, рассыпая по залу тысячи бликов, словно драгоценные алмазы. Их свет, теплый и в то же время ослепительно яркий, заливал пространство, лаская позолоченные рамы картин, мраморные колонны и паркетный пол, отполированный до зеркального блеска. Золотистые блики игриво скользили по стенам, обтянутым шелком с тончайшей вышивкой, переливались на расшитых золотом портьерах и смешивались с мелодией живого оркестра, где скрипки пели нежными голосами, а виолончели добавляли звучанию бархатную глубину. Воздух был пропитан ароматом свежих белых лилий и дорогого парфюма, а каждый гостевой взгляд отражал восхищение — казалось, сама атмосфера здесь дышала аристократизмом, историей и непомерным богатством. Каждая деталь интерьера, от массивных золоченых канделябров до тончайшей фарфоровой посуды на столах, кричала о безупречном вкусе и статусе. Даже тени, ложащиеся в углах зала, казалось, были не просто отсутствием света, а тщательно продуманным элементом декора, добавляющим пространству таинственности и глубины. Это был не просто бальный зал — это был храм роскоши, где каждая секунда пребывания ощущалась как прикосновение к чему-то возвышенному и недосягаемо прекрасному. Возле массивной мраморной колонны, отполированной до ослепительного блеска, непринужденно опирался на ее холодную поверхность молодой вампир. Его стройный силуэт, облаченный в безупречно сшитый костюм, казался воплощением элегантности и аристократической утонченности. Белоснежный пиджак, сшитый из дорогейшего атласа, мягко переливался при свете люстр, подчеркивая безукоризненную линию плеч. Такой же идеально белый шелк рубашки, с тончайшими перламутровыми пуговицами, оттенял его бледную, почти фарфоровую кожу, а узкие брюки с безупречными стрелками завершали образ. Контрастным акцентом служил узкий черный кожаный ремень с матовой пряжкой и лакированные ботинки, настолько черные, что казалось, они впитали в себя всю тьму ночи. Но истинным вызовом, дерзкой нотой, нарушающей монохромную гармонию, был шарф — ярко-оранжевый, с агрессивной черной клеткой. Его насыщенный, почти пламенный оттенок резко выделялся на фоне безупречной белизны костюма, словно капля крови на снегу. Каждый, кто бросал взгляд в его сторону, невольно задерживал взгляд на этом вызывающем аксессуаре. Казалось, этот шарф был не просто элементом одежды, а осознанным вызовом — напоминанием, что даже в мире строгих правил и вековых традиций всегда есть место для дерзости и индивидуальности. И пока золото зала мягко мерцало вокруг, этот оранжево-черный штрих словно говорил: «Я здесь не просто часть интерьера. Я — тот, кого невозможно не заметить». Джон непринужденно прислонился спиной к идеально гладкой, белоснежной мраморной колонне, ощущая прохладу полированного камня даже сквозь тонкую ткань своего костюма. Его спокойный, слегка отстранённый взгляд скользил по переполненному залу, где в золотистом сиянии люстр и отблесках хрусталя толпились десятки, если не сотни, сверхъестественных существ. Величественные вампиры в дорогих фраках и вечерних платьях, с бледными, словно выточенными из слоновой кости лицами, неторопливо беседовали между собой, сверкая острыми клыками в полуулыбках. Ведьмы в пышных, тёмных нарядах, украшенных серебряными амулетами и загадочными символами, перешептывались, а их длинные ногти, покрытые лаком глубоких оттенков, время от времени касались краёв бокалов с густым, тёмно-красным вином. Чародеи в расшитых звёздами мантиях, с посохами, инкрустированными драгоценными камнями, обсуждали что-то, жестикулируя руками, в воздухе между ними то и дело вспыхивали крошечные магические искры. Демоны, чья кожа переливалась оттенками меди и червонного золота, с рогами, обвитыми тонкими кольцами, громко смеялись, их низкие голоса звучали, как отдалённый гром. А между ними, словно тени, скользили русалки — их длинные, струящиеся платья мерцали, как морская пена, а в волосах, украшенных жемчугом и кораллами, поблёскивали капли воды, будто они только что вышли из океанских глубин. Все эти существа, каждое — воплощение силы, древности и тайны, собрались сегодня в этом ослепительно роскошном зале, где даже воздух казался пропитанным магией и богатством. И Джон, наблюдая за этим буйством сверхъестественной элиты, лишь слегка приподнял уголок губ в едва уловимой усмешке. Джон наблюдал за блестящим маскарадом, его холодный взгляд скользил по кружащимся в танце парам, где дамы в платьях, расшитых серебряными нитями, грациозно скользили по паркету в объятиях кавалеров в безупречных фраках. Живая музыка — томные скрипки, бархатистые виолончели и переливчатый рояль — наполняла зал волнующей мелодией, сливаясь с шепотом шелка и звоном хрустальных бокалов. Внезапно его размышления прервало легкое движение рядом — к нему бесшумно приблизился верный слуга, чье появление не нарушило гармонию вечера, а словно вписалось в нее. Это был молодой оборотень, воплощение изящества и силы, облаченный в идеально сидящий черный костюм, подчеркивавший его стройную, но мускулистую фигуру. Его густые коричневые волосы, собранные в низкий хвост, мягко ниспадали на плечи, а из-под них выглядывали пушистые волчьи ушки, чутко подрагивавшие в такт музыке. Пышный хвост, аккуратно подобранный, слегка покачивался за спиной, выдавая легкое волнение. Но больше всего привлекали внимание его глаза — глубокие, ледяно-голубые, словно два озера, застывших под зимним солнцем. Они сверкали из-под стильных черных очков с тонкой голубой оправой, придававших ему загадочный и слегка ученый вид. Шею слуги обвивал нежный голубой галстук в черную клетку, мягко контрастирующий с черным костюмом, но самым вызывающим акцентом был оранжевый кожаный ошейник, плотно облегающий горло. На нем висел изящный медальон, на котором четко и гордо красовалась гравировка: «СОБСТВЕННОСТЬ JDH» Эти три буквы, отлитые в металле, казалось, не просто обозначали принадлежность, а заявляли о ней — громко, без стыда и сомнений. И в этом зале, где каждый пытался сохранить маску аристократической неприступности, этот дерзкий знак выглядел одновременно вызовом и утверждением истинной иерархии. Оборотень слегка склонил голову, ожидая приказа, но в его взгляде читалось не раболепие, а гордая преданность — словно он носил этот ошейник не как клеймо, а как знак чести. С невозмутимой грацией, отточенной годами безупречной службы, Лололошка приблизился к своему господину, держа в изящных пальцах хрустальный бокал тончайшей работы. Дорогой сосуд, вырезанный мастерами-стеклодувами, играл в свете люстр тысячами алмазных бликов, но его красота меркла перед содержимым - чистой, безупречной кровью, чей насыщенный алый оттенок затмевал даже самые дорогие рубины в зале. Багряная жидкость, будто живой самоцвет, переливалась в бокале, её густая субстанция оставляла на стенках тонкие, медленно стекающие следы. Джон принял подношение, его бледные пальцы элегантно обхватили ножку бокала, ощущая прохладу хрусталя. Когда его губы коснулись края сосуда, на аристократически сдержанном лице появилась едва заметная, но искренняя улыбка - слуга, как всегда, оказался безупречен. Кровь была именно такой, как любил Джон - слегка прохладной, будто только что налитой из серебряного кувшина, что стоял в подвальных хранилищах среди глыб льда. Не ледяной, чтобы не притуплять вкус, но и не теплой, сохраняющей ту идеальную свежесть, когда каждый глоток раскрывает всю полноту аромата. Температура, при которой можно в полной мере насладиться благородным вкусом, ощущая, как живительная влага мягко обволакивает язык, оставляя после себя тонкое послевкусие с едва уловимой ноткой железа и чего-то неуловимо-сладкого. Шум бала — смех, переливы музыки, шелест дорогих тканей — гулким эхом раскатывался под сводами зала, сливаясь в навязчивый, утомительный гомон. Толпа аристократов, сверкающих драгоценностями и самодовольными улыбками, казалась Джону бесконечной — будто море из напудренных париков, накрахмаленных воротников и жеманных взглядов. Каждый жест, каждое слово здесь были частью изощренного спектакля, где все играли свои роли, но никому, включая его самого, не было дела до истинных чувств. Сделав еще один глоток крови, Джон почувствовал, как её прохладная гладкость растекается по нёбу, на мгновение отвлекая от раздражающей суеты. Он опустил бокал, пальцы лениво обхватив тонкую хрустальную ножку, и взгляд его скользнул к Лололошке, который, как всегда, стоял рядом в почтительной готовности. Но сегодня что-то было не так. Обычно слуга — живой, с хитрой искоркой в голубых глазах, с легкой, почти незаметной ухмылкой, будто знающей какую-то забавную тайну — стоял теперь с непривычно прямым, даже напряженным выражением лица. Его пушистые волчьи уши, обычно подвижные и выразительные, были чуть прижаты, а хвост, вместо привычного неторопливого покачивания, оставался неподвижным, словно замерзшим. Даже поза его, всегда такая естественная и расслабленная, казалась неестественно собранной, будто он сдерживал себя усилием воли. Джон приподнял бровь. Такие перемены не могли быть случайными. Лололошка — его тень, его правая рука, тот, кто редко позволял себе показывать что-то кроме преданности и легкой игривости, — вдруг стал… другим. Не просто задумчивым, а словно закрытым, будто между ним и миром выросла невидимая стена. Он медленно повернулся к оборотню, изучая его взглядом, пытаясь прочесть то, что Лололошка, возможно, не решался сказать вслух. — Не любишь балы? — произнес Джон спокойно, с той непринужденной грацией, которая всегда звучала в его голосе, когда он обращался к тем, кого считал достойным своего внимания. Его длинные, ухоженные пальцы медленно вращали бокал, заставляя густую алую жидкость внутри лениво стекать по прозрачным стенкам, оставляя после себя медленно исчезающие багровые следы. Каждый поворот хрусталя ловил блики люстр, и на мгновение казалось, будто в его руках не просто сосуд с кровью, а некий магический артефакт, наполненный самой сутью жизни. Лололошка не сразу ответил. Его голубые глаза, обычно такие живые и насмешливые, были прикованы к бальному залу, где под звуки виолончелей и скрипок кружились пары, а монстры высшего класса — те, кто правил этим миром из тени, — вели светские беседы, обмениваясь улыбками, полными скрытых угроз. — Не то чтобы… — наконец пробормотал он, и в его голосе, в отличие от обычной игривости, звучала непривычная сдержанность. — Просто… непривычно находиться в одном помещении с такими… высококлассными монстрами. Он произнес это без тени страха, но с легким, едва уловимым оттенком настороженности, будто осознавал, что каждое слово здесь может быть услышано, каждый взгляд — истолкован. Зал действительно кипел жизнью — вампиры в безупречных фраках, их дамы в платьях, стоивших целых состояний, демоны, чьи рога сверкали позолотой, чародеи, чьи жесты были полны скрытой магии… Все они были частью этого мира, мира, где сила и статус значили больше, чем сама жизнь. И Лололошка, обычно такой уверенный, стоял среди них, словно дикий зверь, попавший в клетку из хрусталя и золота. — Оу, правда? — искусно приподняв бровь, промолвил Джон, и в его бархатном голосе зазвучала игривая нотка, словно он ловил слугу на слове. — Со мной ты так себя не вёл. Его губы изогнулись в лёгкой, но отчётливой усмешке, а в глазах вспыхнул знакомый Лололошке огонёк — тот самый, который появлялся, когда господин решал слегка подразнить своего верного оборотня. Пальцы Джона продолжали лениво вращать бокал, но теперь его внимание было всецело приковано к слуге, к его реакции, к тому, как он выкрутится из этого маленького испытания. — Вы же мой господин, — без малейшей паузы, почти напевая, ответил Лололошка, и его голос, обычно такой живой и озорной, звучал теперь с подчёркнутой, почти театральной почтительностью. Его пушистые волчьи ушки, такие выразительные и подвижные, лишь чуть дрогнули, словно пропуская слова хозяина сквозь себя, чтобы тут же выпустить их в воздух, не дав задержаться в мыслях. А его губы растянулись в той самой, привычной Джону улыбке — лукавой, но в то же время преданной, будто он и не думал воспринимать эти слова всерьёз. Даже его хвост, обычно так живо реагирующий на настроение, лишь слегка качнулся из стороны в сторону, словно говоря: «Ну что вы, господин, разве можно сравнивать?» Лицо Джона, обычно безупречное в своей аристократической сдержанности, внезапно омрачилось. Его брови слегка сдвинулись, образуя едва заметную складку между ними, а тонкие губы сжались в тугую ниточку. Бледные пальцы непроизвольно сжали хрустальный бокал чуть сильнее, чем следовало, и на мгновение показалось, что хрупкий кристалл может не выдержать этого внезапного напряжения. Это был не просто досадный момент - это был вызов, тонкий, почти неуловимый, но от этого не менее оскорбительный. Кровь в жилах Джона, веками отточенная благородными предками, буквально закипела от подобного пренебрежения. Он, Джон Дейви Харрис, наследник древнейшего вампирского рода, чья родословная восходила к самим Прародителям, стоял на вершине иерархии ночного общества! А этот... этот оборотень осмелился отвечать ему с такой фамильярностью? Глаза Джона, обычно холодные как лед, вспыхнули алым отблеском, выдавая бурю эмоций под маской невозмутимости. Его взгляд, тяжелый и пронизывающий, медленно скользнул по фигуре Лололошки, отмечая каждую деталь - дрожащие кончики волчьих ушей, нервное подрагивание хвоста, едва уловимую игру мышц на лице. "Всего лишь оборотень", - пронеслось в голове Джона с ледяной яростью. Да, именно "всего лишь". Несмотря на годы службы, несмотря на ту близость, что установилась между ними за это время. В мире, где каждая тварь знала свое место, подобное поведение граничило с кощунством. Джон сделал медленный, нарочито театральный глоток из бокала, давая себе время обуздать нахлынувший гнев. Когда он вновь заговорил, его голос звучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости таилась опасность, подобно тому как бархатные лапы кошки скрывают острые когти. Харрис резко выдохнул через нос, издав короткий, пренебрежительный звук, в котором смешались досада и презрение. Его острые клыки на мгновение обнажились в едва заметном оскале, когда он с раздражением отвернулся, вновь погружая свой холодный взгляд в бушующее море танцующих пар. Его длинные, бледные пальцы нервно сжимали тонкую ножку хрустального бокала, заставляя сосуд слегка дрожать в его руке. Густая алая жидкость внутри колыхалась, отражая мерцание люстр, будто живой рубин, заключенный в прозрачную темницу. Он делал короткие, резкие глотки, чувствуя, как прохладная кровь стекает по горлу, но даже ее изысканный вкус не мог успокоить разгорающуюся ярость. Глаза Харриса, обычно столь холодные и расчетливые, теперь горели скрытым огнем, перебегая от одной пары к другой, но не видя ни изысканных движений, ни роскошных нарядов. Его мысли были заняты лишь одним - как преподать урок этому дерзкому оборотню, осмелившемуся выказать неповиновение. В уме уже рисовались различные варианты наказания - заставить того провести ночь в собачьей клетке, лишить ужина, или, может быть, приказать обслуживать самых надменных гостей бала. Каждая мысль заставлял губы вампира искривляться в жестокой усмешке, а пальцы непроизвольно сжиматься сильнее. Он представлял, как гордый оборотень будет вынужден опустить голову, как дрогнут его обычно столь уверенные уши, как хвост беспомощно подожмется между ног. Эта картина вызывала странное смешение чувств - и гнев, и какое-то темное, почти хищное удовлетворение. В этот момент его взгляд случайно упал на отражение в зеркале - и он увидел себя: прекрасного, опасного, с глазами, полными холодной решимости. Это зрелище вернуло ему самообладание. Он выпрямился, вновь обретая царственную осанку. Наказание будет, но позже - когда он тщательно все обдумает и выберет самый, самый действенный способ поставить наглеца на место. — Ого, неужели это сам великий JDH? Голос прозвучал неожиданно — мелодично, с манящей сладостью, но с подтекстом яда, точно змеиное шипение перед укусом. Из толпы плавно, почти бесшумно выделилась стройная фигура молодого человека, двигавшегося с неестественной, гипнотизирующей грацией. Каждый его шаг был отточен, будто он не шел, а скользил по паркету, словно у него вместо костей — гибкие хрящи, а вместо суставов — жидкая ртуть. Его кожа отливала бледным, почти фарфоровым сиянием, а узкие глаза, раскосые и яркие, сверкали, как отполированные камни. Черты лица — острые, изящные, с высокими скулами и тонкими губами, сложенными в улыбку, которая не обещала ничего хорошего. Он остановился в шаге от Джона и Лололошки, его запах — смесь ладана, миндаля и чего-то горьковатого, как полынь, — окутал их, навязчивый и неотступный. — Какая честь, — прошипел он, наклоняя голову в едва уловимом поклоне, но в его глазах не было ни капли уважения. Резкий, словно маслянистый шелест знакомого голоса заставил Джона медленно повернуть голову. Его движения были исполнены холодной грации - будто ледяная статуя, оживающая по чьей-то злой воле. Взгляд вампира скользнул по приближающейся фигуре, отмечая каждый деталь: неестественно плавную походку, напоминающую скольжение змеи по песку, игру света на перстнях с ядовито-зелеными камнями, тонкие пальцы, сложенные в молитвенном жесте, но готовые в любой момент превратиться в когти. Лицо незнакомца озаряла широкая, почти неестественная улыбка, растянувшаяся как рана - слишком белые зубы, слишком яркие губы, слишком живой блеск в глазах. Это было выражение хищника, почуявшего добычу, азартного игрока, увидевшего выигрышную комбинацию. Каждая черта кричала: "Сейчас начнется представление!" Джон почувствовал, как отвращение пробежало по его спине, но ни один мускул не дрогнул на его безупречном лице. Вместо этого его собственные губы растянулись в идеально выверенной, светской улыбке - той самой, что он отрабатывал столетиями на бесчисленных приемах. - Оу, Эбардо... - голос Джона прозвучал как теплый мед, намеренно замедленный, нарочито дружелюбный. Он протянул руку - бледную, с длинными аристократическими пальцами, украшенными единственным перстнем с фамильным гербом. Каждое движение было выверено до миллиметра: угол наклона кисти, степень напряжения мышц, даже температура кожи - все говорило о радушии, но ничего не обещало. - Давно не виделись, - продолжил он, делая ударение на последнем слове, будто намекая, что этот промежуток времени был отнюдь не случайным. Его ногти, отполированные до зеркального блеска, на мгновение поймали отблеск люстр, когда пальцы готовились сомкнуться вокруг кисти "старого друга". В воздухе повисло напряжение, словно перед грозой. Джон прекрасно понимал - эта встреча не была случайной, а улыбка Эбардо скрывала что-то гораздо более интересное, чем простая ностальгия. Но правила игры требовали сохранять лицо, и он играл свою роль безупречно, как всегда. Эбардо олицетворял собой истинную элиту магического общества - потомок древней династии Пустотных Ведьм, чья родословная восходила к временам, когда мир только обретал форму. Его магический дар, редчайший и опаснейший из всех существующих - владение Пустотной магией - делал его живой легендой среди сверхъестественных существ. Эта магия, запретная для большинства, позволяла ему не просто колдовать, а переписывать саму реальность, создавая и уничтожая пространство по своей прихоти. Стройный, почти эфемерный силуэт Эбардо возвышался над толпой, его рост в 180 см придавал ему царственную осанку. Каждое движение было отточено веками аристократического воспитания - плавное, но наполненное скрытой силой. Его изумрудные глаза, напоминающие драгоценные камни, обрамленные густыми темными ресницами, светились холодным интеллектом и аристократическим высокомерием. В их глубине таилась вековая мудрость, не соответствующая молодому облику. Густые каштановые волосы, отливающие золотом при свете люстр, были собраны в низкий хвост черным шелковым шнуром с изумрудными подвесками. Несколько непокорных прядей мягко обрамляли его лицо с острыми, почти хищными скулами и благородным разрезом губ. Его костюм - настоящее произведение искусства - был сшит из редкого изумрудного бархата, расшитого серебряными нитями, изображающими древние магические руны. Каждый шов, каждая деталь кроя говорили о баснословной стоимости наряда. Черная рубашка из атласа, мягко контрастирующая с основным костюмом, подчеркивала его бледную, почти фарфоровую кожу. На тонких пальцах сверкали несколько перстней с фамильными печатями, каждый из которых был мощным артефактом. От Эбардо исходила почти физически ощутимая аура власти - смесь древней магии, безупречного воспитания и той особой харизмы, которая заставляла людей замирать в его присутствии. Даже просто вдыхая воздух рядом с ним, можно было почувствовать вкус озона и старинных книг - аромат истинной магической мощи. Его голос, тихий и мелодичный, тем не менее, наполнял собой все пространство, а каждое произнесенное слово звучало как приговор или благословение. Чародей с изысканной грацией принял протянутую длань, но вместо ожидаемого рукопожатия совершил нечто совершенно неожиданное. С ловкостью опытного соблазнителя он перевернул руку Джона ладонью вниз и, склонившись в изящном поклоне, коснулся губами его костяшек в демонстративном жесте рыцарского почтения. Его горячее дыхание обожгло кожу вампира, а губы, мягкие как лепестки розы, задержались на доли секунды дольше, чем того требовал светский этикет. Этот поцелуй, исполненный с театральной нежностью, скорее напоминал ухаживание за прекрасной дамой, чем приветствие между коллегами по высшему обществу. Лололошка, наблюдавший эту сцену из-за плеча господина, ощутил, как по его жилам разлился раскаленный металл ярости. Его обычно игривые голубые глаза сузились до опасных щелочек, наполняясь кровавым блеском. Зрачки превратились в тонкие вертикальные полоски, как у разъяренного хищника. Острые когти впились в собственные ладони, оставляя на коже кровавые полумесяцы, но боль не могла заглушить бурю эмоций. Пушистый хвост, обычно столь выразительный, ощетинился, увеличившись в объеме вдвое, а уши прижались к голове, демонстрируя готовность к атаке. Каждый мускул в его теле напрягся, как туго натянутая тетива, дрожа от сдерживаемой агрессии. Внутри оборотня бушевал настоящий ураган чувств - ревность, острая как лезвие, ранила его душу, а ярость, черная и липкая, заполняла сознание. Он видел, как этот самодовольный чародей с изумрудными глазами пытается украсть то, что принадлежит ему по праву преданности. Каждая клетка его существа требовала действия, требовала броситься вперед и вцепиться зубами в это изящное горло, разорвать на куски этот безупречный костюм, заляпать кровью эти надменные черты... Но железная дисциплина и осознание своего места удержали его от рокового шага. Он стоял, дрожа всем телом, чувствуя, как капли пота стекают по спине под дорогим костюмом. Его дыхание стало частым и поверхностным, а в ушах стучала кровь, но внешне - лишь легкое подрагивание кончика хвоста и едва заметное рычание в глубине груди выдавали его истинные чувства. Он был всего лишь слугой, и этот проклятый бал требовал от него невозможного - терпеть, когда перед ним разыгрывалась сцена, от которой сжималось сердце. Джона мгновенно пробрала волна раздражения от этой театральной выходки – его брови едва заметно дрогнули, а в уголках губ появилось легкое напряжение, выдававшее досаду. Холодные пальцы непроизвольно сжались, когда Эбардо с преувеличенной нежностью прикоснулся к его коже, оставив после себя ощущение назойливой теплоты, словно след от ядовитого растения. Но когда его пронзительный взгляд уловил реакцию Лололошки – весь гнев моментально уступил место садистскому удовольствию. Он увидел, как обычно игривые голубые глаза оборотня потемнели от ярости, как дрожащие уши прижались к голове, а пушистый хвост превратился в ощетинившийся ершик. Даже воздух вокруг слуги будто загустел от сдерживаемой агрессии – Джон буквально чувствовал исходящее от него жаркое волнение, словно стоял рядом с раскаленной печью. В этот момент в его сознании, словно вспышка молнии, возникла идея – гениальная в своей жестокости и точности. Уголки его губ медленно поползли вверх, складываясь в ту самую улыбку, которая всегда предвещала неприятности. Он намеренно задержал руку в воздухе на секунду дольше, позволяя Эбардо закончить свой дурацкий ритуал, одновременно наблюдая, как Лололошка сжимает кулаки так сильно, что из-под когтей уже проступают капельки крови. «Ах ты мой ревнивый песик, – пронеслось в его голове, – так тебе и надо». Спокойным, нарочито томным движением он поднес костяшки пальцев к своим губам, словно сохраняя поцелуй чародея, и бросил слуге вызывающий взгляд – «ну что, нравится?». Внутри него все ликовало от предвкушения – сейчас он разыграет настоящий спектакль, где Лололошке достанется роль страдающего любовника. Может быть, даже позволит Эбардо приобнять себя за талию или шепнуть что-нибудь на ушко – только чтобы увидеть, как его верный оборотень будет корчиться от ревности, не имея права даже пикнуть. Ведь именно так и следует наказывать наглецов – не грубой силой, а изощренным унижением, когда жертва сама себя загрызает изнутри. И Джон собирался насладиться этим представлением по полной программе. — Не думал тебя сегодня встретить, — прозвучало мягко, почти сладко, но в голосе Эбардо чувствовалась стальная нотка, будто лезвие, обернутое в шелк. Его изумрудные глаза, холодные и пронзительные, не отрывались от Джона, словно пытаясь проникнуть в самые потаенные уголки его сознания. Губы чародея растянулись в улыбке, в которой смешались восхищение и едва уловимая угроза — словно хищник, любующийся добычей, которую уже считает своей. — Ты обычно не посещаешь такого рода мероприятия. Он слегка наклонил голову, каштановые пряди, собранные в хвост, мягко колыхнулись, а перстни на его пальцах сверкнули в свете люстр, будто подчеркивая каждое его слово. Джон ответил с нарочитой легкостью, играя роль невинной жертвы обстоятельств. — Скажем так, я здесь не по своей воле, — произнес он, его голос звучал почти меланхолично, но в глазах виднелась веселая искорка. Он медленно протянул руку, изящно поставив хрустальный бокал с остатками алой жидкости на поднос официанта, который ловко промелькнул рядом, словно тень. Движение было отточенным, грациозным — кончики его пальцев едва коснулись поверхности бокала, словно боясь оставить след. Взгляд Джона скользнул к Лололошке, ловя его реакцию. Он знал, что каждое его слово, каждый жест будто нож вонзаются в ревнивое сердце оборотня. И ему это нравилось. — Скажем так — Джон повернулся обратно к Эбардо, его губы изогнулись в загадочной полуулыбке, — я здесь не по своей воли.- В воздухе повисло напряжение, словно перед началом дуэли. Два хищника, два мастера игры, и между ними — Лололошка, который мог только наблюдать, сжимая кулаки до боли. В одно мгновение воздух между ними вспыхнул искрами незримого напряжения, и оба аристократа рассмеялись — их смех слился в идеальной гармонии, звонкий и мелодичный у Джона, низкий и бархатистый у Эбардо. Этот звук, наполненный скрытыми смыслами, разлетелся по залу, заставляя ближайших гостей невольно обернуться. Они смеялись, будто два шахматных гроссмейстера, только что распознавшие хитроумную стратегию друг друга, но ни на секунду не теряющие бдительности. Эбардо, не отрывая пронизывающего изумрудного взгляда от бледного лица вампира, совершил театрально-изысканный поклон — его движения были плавными, как струящийся по камням ручей, но в каждом изгибе тела читалась сила спрятанного клинка. Каштановый хвост волос скользнул по плечу, когда он выпрямился, а его рука в черной перчатке из самой тонкой кожи замерла в воздухе между ними, словно змея, приготовившаяся к броску. — Раз уж судьба подарила нам эту восхитительную встречу в столь... очаровательном месте, — его голос струился, как мед, смешанный с ядом, каждый слог произносился с умышленной протяжностью, — не соизволите ли вы, мой дорогой, подарить мне один танец? Последние слова прозвучали как вызов, а не просьба. Его пальцы слегка пошевелились в ожидании, перстень с темным изумрудом вспыхнул кровавым отблеском в свете люстр. Он явно предлагал не просто танец — это было приглашение в сложную игру, где каждый шаг, каждый поворот, каждое прикосновение будет наполнено скрытыми смыслами и невысказанными угрозами. Джон замер на мгновение, чувствуя, как десятки глаз устремились на них. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой усмешке, когда он оценивающе окинул фигуру чародея — от полированных туфель до высокомерно поднятого подбородка. В глубине его рубиновых глаз вспыхнул азарт, словно у карточного игрока, получившего идеальную комбинацию. Где-то в глубине, за безупречной маской аристократической невозмутимости, в Джоне клокотало раздражение — острое, как лезвие бритвы, но тщательно скрытое под слоями векового самоконтроля. Его пальцы, обычно такие расслабленные, сейчас едва заметно напряглись, оставляя на хрустальном бокале тончайшие узоры от прикосновений, словно паутина трещин на ледяной поверхности. Но затем его взгляд — холодный, расчетливый — скользнул в сторону Лололошки, и тут же, будто по волшебству, на его губах расцвела улыбка. Не та светская, отрепетированная улыбка, которую он демонстрировал Эбардо, а другая — хищная, довольная, полная скрытого торжества. А как же иначе, когда перед ним разворачивалось такое зрелище? Лололошка стоял, буквально дрожа от сдерживаемой ярости. Его обычно игривые голубые глаза потемнели, став почти черными от расширенных зрачков, а в их глубине бушевала настоящая буря — ревность, злость, бессильная ярость. Казалось, воздух вокруг него вибрировал от напряжения, как раскаленный асфальт в знойный день. Его острые клыки слегка обнажились в едва сдерживаемом оскале, а пальцы с когтями впились в ладони так сильно, что на перчатках проступили темные пятна крови. И самое прекрасное — он даже не пытался это скрыть. Джон почувствовал, как по его жилам разлилось приятное тепло — не от выпитой крови, а от осознания своей власти. Этот взгляд, полный ненависти, который Лололошка бросил на Эбардо, был поистине восхитителен. Казалось, одним только взглядом оборотень готов был разорвать чародея на куски, растоптать его, стереть в порошок... Но не смел. Не здесь. Не сейчас. И это бессилие, эта сдерживаемая ярость были слаще любого вина. Но Джон знал — этого мало. Игра только начиналась. Он медленно провел языком по острым клыкам, чувствуя, как азарт разгорается в его груди. Сегодня он заставит Лололошку страдать так, как никогда раньше — заставит его наблюдать, как его господин флиртует, танцует, возможно, даже шепчется на ушко этому наглому чародею... И каждый жест, каждое прикосновение будут отзываться в сердце оборотня жгучей болью. А потом, когда терпение Лололошки будет на исходе, когда он будет готов сорваться... Джон милостиво позволит ему увести себя прочь. Ведь в конце концов, он всего лишь играл со своим верным псом. А хороший хозяин иногда должен напоминать, кто здесь главный. На устах Джона расцвела коварная, лисья улыбка — та самая, что появляется у хищника, заманивающего добычу в искусно расставленные сети. Его пальцы, бледные и ухоженные, с длинными острыми ногтями, плавно протянулись к Эбардо, будто змея, совершающая свой первый пробный бросок. — Конечно, — прозвучал его голос, нарочито томный, сладкий, как вино с примесью яда. Он намеренно сделал его мягче, нежнее, чем обычно, зная, что каждый этот слог будет вонзаться в сердце Лололошки, как отравленный клинок. И в тот же миг Эбардо, словно уловив его намерение, ловко подхватил его руку, и они шагнули в танец. Шаг. Поворот. Легкое скольжение по зеркальному паркету. И вот они уже в центре огромного зала, где люстры, усыпанные хрустальными подвесками, рассыпают вокруг миллионы бликов, превращая каждый их жест в часть какого-то волшебного спектакля. Белый и зеленый — два контрастных оттенка, сливающихся в идеальной гармонии. Джон в своем безупречно белом фраке, словно воплощение лунного света, и Эбардо в изумрудном бархате, напоминающем глубины запретного леса. Танец был методичным, точным — каждый шаг, каждый поворот выверен до миллиметра. Они двигались в такт музыке, но это было не просто следование ритму, а настоящая дуэль, где каждый жест, каждый взгляд — скрытый вызов. Пальцы Эбардо слегка сжали талию Джона, и тот ответил едва заметным наклоном головы, будто соглашаясь на негласные правила этой игры. Они кружились, и вокруг них, казалось, замер весь мир. Гости, монстры высшего общества, на секунду перестали перешептываться, завороженные этим зрелищем. Даже воздух, пропитанный ароматами дорогих духов и свежих цветов, казалось, застыл, затаив дыхание. А где-то на краю зала, в тени колонн, Лололошка сжимал кулаки так сильно, что из-под когтей уже сочилась кровь. Но Джон видел это лишь краем глаза. Ведь игра только начиналась. Глаза Лололошки затянулись кровавой пеленой, зрачки сузились до тонких вертикальных щелей, как у дикого зверя, почуявшего добычу. Что-то внутри него лопнуло — с глухим, почти осязаемым треском, будто ломались кости, рвались сухожилия, рассыпалась последняя преграда, сдерживающая первобытную ярость. Злость, густая, как смола, залила его сознание, вытеснив все мысли, кроме одной — уничтожить. Он представлял это в мельчайших деталях, как будто это уже происходило прямо сейчас: Его когти, длинные и острые как бритвы, впиваются в запястье Эбардо, чувствуя, как тонкая кожа рвется, как хрящи и сухожилия сопротивляются на миг, прежде чем разорваться с мокрым хрустом. Кровь брызжет теплыми каплями на его лицо, и он облизывает губы, чувствуя ее металлический привкус. Затем — плечо. Он хватает, тянет, скручивает, пока не раздается глухой щелчок вывиха, а потом — резкий рывок. Мясо рвется, суставы трещат, и вот уже рука отделяется от тела с мокрым чавкающим звуком. Эбардо кричит, но его голос тонет в шуме бала — никто не слышит, никто не придет на помощь. Кишки. Он запускает когти в живот, чувствуя, как мягкие внутренности обвиваются вокруг его пальцев, теплые, скользкие. Вытягивает их медленно, заставляя чародея смотреть, как его собственные органы вываливаются наружу, как петли кишечника шлепаются на пол, блестя под светом люстр. — Жри, — шепчет он, засовывая окровавленные клочья обратно в рот Эбардо, затыкая его крики своей же плотью. — Жри, пока не подавишься. Кровь хлещет из разорванной глотки, пульсируя в такт угасающему сердцу. Глаза чародея — те самые, красивые, изумрудные — закатываются, наполняясь ужасом, осознанием конца. Но этого мало. Никогда не будет достаточно. Лололошка чувствует, как его тело дрожит от напряжения, мускулы готовы рвануть, челюсти сжимаются так сильно, что зубы скрипят. Он хочет этого. Нуждается в этом. Ему необходимо вонзиться в плоть, разорвать, растоптать, уничтожить. Но... Он всего лишь слуга. И пока его господин танцует, улыбаясь этому ублюдку, он должен стоять. Должен терпеть. Должен смотреть. Даже если внутри него горит ад. В мире нет чувства более страшного и всепоглощающего, чем слепая, яростная собачья ревность. Она сжигает изнутри, лишает разума, превращает верного пса в одержимого зверя, готового на всё, лишь бы защитить то, что принадлежит ему по праву. И сейчас в глубине Лололошки, в самых потаённых уголках его собачьей души, бушевала настоящая буря. Каждая клетка его тела дрожала от ненависти к этому омерзительному чародею, осмелившемуся прикоснуться к его господину. В его груди клокотала ярость, а в глазах пылал огонь безумия. Он готов был вцепиться зубами в горло тому, кто посмел встать между ним и Джоном, разорвать, растоптать, стереть в кровавую пыль. Он хотел одного — вырвать своего господина из цепких рук колдуна, утащить прочь, спрятать в самом безопасном месте, где никто не посмеет к нему приблизиться. Чтобы все поняли раз и навсегда: Джон принадлежит только ему, Лололошке. Он — верный слуга, преданный пёс, его тень и защита. Он не позволит никому посягнуть на своего хозяина. Никогда. Бал замер в ослепительном сиянии хрустальных люстр, их переливающийся свет дрожал в такт нежным аккордам живого оркестра, заполняя зал волшебной атмосферой. Воздух был пропитан ароматом дорогих духов, вина и чего-то запретного, манящего. Вальс увлекал пары в плавном кружении, но среди этого изысканного хаоса лишь одна пара приковывала взгляды — Эбардо и Джон, их тела двигались в идеальной синхронности, будто связанные невидимыми нитями судьбы. Эбардо, утончённый и опасный, с лёгкой улыбкой играл на грани дозволенного. Его пальцы, скользнув по тонкому шёлку камзола Джона, мягко обвили его талию, а затем, с вызывающей медлительностью, опустились чуть ниже, едва касаясь запретной территории. Его горячее дыхание коснулось ледяной кожи вампира, когда он наклонился к его уху, губы почти касаясь раковины, чтобы ни один звук не потерялся в шуме бала. — Джонни… — прошептал он, и его голос, низкий, словно шорох змеи среди опавших листьев, наполнился ядом притворного любопытства. — Что это за жалкая шавка, что вертится подле тебя? Он намеренно прижался ещё ближе, грудь к груди, нарушая всякие приличия, его пальцы слегка сжали бок партнёра, словно метя территорию. В его глазах вспыхнул холодный огонь собственника, смешанный с насмешкой — он знал, что его поведение вызовет бурю, и наслаждался этим. Джон медленно повернул голову, и его ледяной взгляд, словно отточенный клинок, скользнул по Эбардо с таким презрением, что казалось, воздух вокруг них покрылся инеем. Его глаза, холодные, как глубины забытых склепов, сверкнули едва уловимой вспышкой раздражения, но губы искривились в едва заметной, надменной улыбке. — Мой верный пёс— произнёс он, и каждый слог звучал, как удар хлыста, отчеканенный в тишине между тактами музыки. Его голос, низкий и властный, наполненный непоколебимой уверенностью, заставил окружающий шум будто приглушиться на мгновение. Он подчеркнул эти слова с таким весом, что стало ясно — речь не о простой дворняге, а о существе, чья преданность выкована в огне абсолютной покорности. Лёгким движением пальцев он провёл по воздуху, словно указывая на невидимую нить, связывающую его с Лололошкой, и в этом жесте читалось не только утверждение, но и предупреждение: "Тронь его — и познаешь, что значит гнев того, кому он принадлежит." В его осанке, в манере держать голову, даже в том, как он позволил Эбардо оставаться так близко, сквозило осознание собственного превосходства — он не просто хозяин. Он повелитель. Но не успели слова Джона, острые как отточенный кинжал, сорваться с его бледных губ, как внезапно чья-то сильная рука грубо обхватила его гибкую талию, резко притянув к себе. Движение было настолько стремительным и неожиданным, что Джон даже не успел вскрикнуть - его лицо с силой врезалось в чью-то широкую грудь, а тонкий нос болезненно смялся о твердые мышцы. В глазах помутнело от резкого движения, а в ноздри ударил терпкий аромат кожи, пота и чего-то неуловимо знакомого. Холодные пальцы Джона рефлекторно впились в ткань камзола обидчика, когда он попытался отстраниться, но железная хватка не ослабевала. Через тонкую ткань одежды он чувствовал жар чужого тела и учащенное сердцебиение, выдававшее возбуждение того, кто осмелился так грубо обращаться с ним. В ушах зазвенело от неожиданности, а по спине пробежала смесь из возмущения и чего-то другого, чего Джон не хотел признавать даже самому себе. Его длинные ресницы дрогнули, когда он наконец смог поднять голову, чтобы встретиться взглядом с тем, кто посмел прервать его беседу столь дерзким образом. Лололошка стоял, как воплощение ярости, его мощная фигура напряжена до предела, будто готовая в любую секунду ринуться в бой. Губы, обычно скрытые под маской преданности, теперь обнажили острые клыки в злобном оскале. —Глава семьи зовет молодого господина — прорычал он, и его голос, обычно такой послушный, теперь звучал как скрежет стали по льду. Каждое слово было пропитано таким холодным бешенством, что казалось, будто воздух вокруг них застывает, превращаясь в колючий иней. Его голубые глаза, обычно ясные, как зимнее небо, теперь пылали ледяным адом, сверля Эбардо насквозь, словно пытаясь выжечь в нем саму память о том, что он осмелился прикоснуться к Джону. Эбардо, всегда такой уверенный и насмешливый, на мгновение застыл в редкой для него растерянности. Его пальцы, еще секунду назад так вольготно лежавшие на талии Джона, слегка дрогнули, а в глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли недоумение, то ли первый проблеск понимания, что он перешел черту. Едва Джон успел опомниться от неожиданности, как его лицо снова оказалось прижатым к широкой груди Лололошки – на этот раз еще крепче, почти удушающе. Жесткие пальцы впились в его тонкую талию, не оставляя ни малейшего шанса на сопротивление. Прежде чем вампир успел издать хоть звук, Лололошка уже властно повел его прочь из ослепительного бального зала, его мощные шаги гулко отдавались по мраморному полу. Массивные дубовые двери с глухим стуком захлопнулись за ними, отрезав последнюю связь с праздничным светом и музыкой. Длинный коридор, освещенный трепещущим пламенем факелов, казался бесконечным. Лололошка шел так стремительно, что Джону приходилось почти бежать, его изящные туфли скользили по отполированному камню. "Постой!" – хотел было выкрикнуть вампир, но слова застревали в горле. Неожиданно, без тени сомнения, Лололошка распахнул первую попавшуюся дверь. Прежде чем Джон смог сообразить что происходит, сильные руки грубо втянули его внутрь. Дверь захлопнулась с металлическим лязгом, ключ повернулся в замке с угрожающим щелчком, отрезая все пути к отступлению. В тесном пространстве, освещенном лишь узкой полоской света из-под двери, стало слышно их учащенное дыхание. Лололошка стоял вплотную, его горячее дыхание обжигало холодную кожу вампира, а глаза горели в темноте, как у хищника, загнавшего свою добычу в угол. Джон смутно осознавал, что его легкомысленная игра зашла слишком далеко. Его провокационные намёки, игривые взгляды и двусмысленные шутки разожгли в верном оборотне нечто дикое, первобытное — то, что уже невозможно было контролировать. Лололошка, обычно сдержанный и послушный, теперь пылал животной страстью, его глаза сверкали в полумраке, а горячее дыхание обжигало кожу вампира. Внезапно сильные руки вцепились в Джона, резко прижимая его спиной к ледяной каменной стене. Прежде чем он успел что-то сказать, грубые, жадные губы оборотня захватили его рот в плен, не оставляя ни шанса на сопротивление. Длинный, шершавый волчий язык настойчиво проник внутрь, властно исследуя каждый уголок, грубо играя с его языком, вырывая из Джона сдавленные стоны. Звуки мокрых, пошлых поцелуев наполняли воздух, смешиваясь с прерывистым дыханием вампира. Лололошка лишь на мгновение отрывался, чтобы шумно вдохнуть, его горячий взгляд пылал голодом, прежде чем он снова набросился на его губы, кусая, лижу, заставляя Джона слабо дрожать в его железной хватке. Каждое движение оборотня было властным, требовательным — он больше не сдерживался, отдаваясь дикому инстинкту обладания. — Ло… стой… что ты… — Джон едва успел выдохнуть хриплый шёпот, его голос дрожал от нахлынувшего возбуждения, но оборотень даже не дал ему договорить. Грубые пальцы впились в его подбородок, резко запрокидывая голову, а горячий, влажный рот Лололошки снова накрыл его в жадном, властном поцелуе. — Мммф… — звук, вырвавшийся из груди вампира, был глухим, почти беспомощным. Его язык тут же перехватили, втянув в сладострастный, мокрый танец. Шершавый волчий язык обвил его, сжимая, играя, вытягивая стон за стоном, будто высасывая саму душу. — Мой, — оборотень рычал прямо в его губы, его дыхание было тяжёлым, прерывистым, а в голосе звучала первобытная, неоспоримая требовательность. — Вы только мой. Его глаза пылали яростным голубым огнём, зрачки сузились в темноте, словно дикий зверь, готовый растерзать добычу. В этом взгляде не осталось и тени прежней покорности — только голод, только жажда обладания. И прежде чем Джон успел что-то ответить, его губы снова были захвачены, а пальцы оборотня уже скользили ниже, требуя полной отдачи. Лололошка больше не напоминал прежнего покорного слугу — сейчас он был настоящим зверем, диким и необузданным. Его мощное тело напряглось, каждая мышца играла под кожей, будто готовясь к прыжку. Густая шерсть на хвосте топорщилась и яростно метался из стороны в сторону, выдавая неистовое возбуждение, бурлящее в нём. Глаза пылали ярким, почти безумным огнём, зрачки сузились в темноте, словно у хищника, готового растерзать свою добычу. Уши, острые и чуткие, напряжённо стояли дыбом, улавливая каждый прерывистый вздох, каждый сдавленный стон, вырывающийся из груди Джона. Он не просто хотел своего господина — он жаждал его, безумно, животно, до дрожи в когтях. Каждое его движение говорило об одном: сегодня он не будет сдерживаться. Сегодня он возьмёт то, что принадлежит ему по праву. И пусть Джон попробует сопротивляться — это только разожжёт зверя ещё сильнее. Джон с горечью осознавал, что именно его дразнящие намёки, игривые прикосновения и томные взгляды разожгли в Лололошке этот неистовый гон. Теперь оборотень пылал животной страстью, и вампир чувствовал, как по его спине пробегает холодок предвкушения — ведь он сам создал этого монстра, этого дикого зверя, который теперь смотрел на него голодным, лишённым рассудка взглядом. Горло Джона сжалось, когда он сглотнул, ощущая, как по телу разливается волна жара. Он прекрасно знал природу оборотней — остановить Лололошку сейчас было невозможно. Ни уговоры, ни приказы не помогут — только одно могло утолить эту яростную потребность: он сам. Его тело, его стоны. А Лололошка… он хотел именно его. Не просто близости, не просто прикосновений — он жаждал обладать, заставить Джона дрожать под его мощными руками, заставить его признать, кто здесь настоящий хозяин. И вампир понимал, что сопротивляться бесполезно. Лололошка стремительно сократил расстояние между ними, мощные бедра резко вклинились между ног Джона, приподнимая его легкое тело над полом. Грубоватое колено оборотня с намеренной точностью уперлось прямо в пах вампира, заставляя того непроизвольно выгнуться в чувственном спазме. -Мммф...! - сорвалось с губ Джона приглушенное, сдавленное стенание, когда он инстинктивно вцепился пальцами в плечи оборотня. Его разум лихорадочно напоминал - они в публичном месте, здесь нельзя, нельзя так громко... Но Лололошка, чьи горящие глаза пылали первобытной страстью, явно имел другие планы. -Нет-нет, господин... - прорычал он низким, вибрирующим голосом, влажно облизывая клыки, - Я хочу слышать вас. Весь. Каждый ваш сладкий звук...- Его колено намеренно сильнее надавило в уязвимое место, вырывая у Джона новый, уже менее сдержанный стон. Грубая ладонь оборотня скользнула вверх по шее вампира, пальцы впились в подбородок, заставляя встретиться взглядами. И с этими словами его колено совершило первый намеренный, развратный толчок вверх, заставив тело Джона вздрогнуть, а губы - раскрыться в немом, страстном крике, который оборотень тут же заглушил властным, всепоглощающим поцелуем. Лололошка прижал Джона к стене с такой силой, что холодная поверхность впилась в его спину, лишая малейшей возможности отступить. Его горячие, жадные губы обжигали нежную кожу шеи вампира, медленно, сладострастно спускаясь от уха к ключице, оставляя за собой следы влажных поцелуев и алые метки. Каждый укус был одновременно болью и наслаждением — острые клыки слегка впивались в плоть, заставляя Джона вздрагивать, а затем язык нежно зализывал ранки, словно извиняясь за причиненную боль, но не обещая прекратить. Лололошка метил его, оставляя на коже явные, не скрываемые следы, чтобы каждый, кто посмеет взглянуть на Джона, понял — он принадлежит только ему. Джон стиснул зубы, прижимая ладонь ко рту, чтобы заглушить предательские звуки, вырывающиеся из его груди. Но Лололошка не собирался мириться с такой тишиной. Его колено, упертое между ног вампира, намеренно надавило сильнее, проводя медленный, развратный толчок вверх, заставляя тело Джона выгибаться в немом отчаянии. — Зачем молчите?.. — прошептал оборотень горячим, хриплым шепотом прямо в его ухо, чувствуя, как под ним дрожит все тело господина. — Я хочу слышать вас… каждый ваш стон… каждый ваш вздох… И, словно в подтверждение своих слов, он повторил движение, на этот раз еще медленнее, еще чувственнее, вырывая у Джона сдавленный, дрожащий крик, который тот тут же попытался подавить. Но Лололошка не позволил. Он оттянул его руку ото рта, крепко прижав к стене, и вновь впился губами в шею, кусая, сосал, заставляя Джона наконец сдаться и издать тот самый, долгожданный, страстный стон, который так жаждал услышать. Грубые когтистые лапы Лололошки впились в тонкую ткань рубашки Джона, и без тени сомнений резким движением вниз оборотень разорвал ее вдоль торса. Хлопок лопающихся швов, звон отлетающих пуговиц, рассыпающихся по полу – все это слилось воедино с возмущенным вскриком господина. -Ло! Ты с ума сошел, это же любимая... ммпх! – начал было Джон, но его протест тут же утонул в горячем волчьем поцелуе. Оборотня уже не волновали ни испорченная одежда, ни приличия – в его висках пульсировала кровь, в ушах стоял глухой гул возбуждения, а все мысли свелись к одному: взять. Сейчас. Немедленно. Огромные руки скользнули по обнаженной груди вампира, оставляя на бледной коже красные царапины – не больно, но достаточно, чтобы Джон снова вскрикнул, на этот раз уже с дрожью в голосе. Лололошка рычал, прижимаясь всем телом к своему господину, ощущая как тот мелко дрожит под ним – не от страха, нет, от предвкушения. -Ты... ты совсем оборзел... – попытался ворчать Джон, но его голос сорвался на стон, когда зубы оборотня впились в чувствительную точку у основания шеи. -Зато теперь видно, как красиво вы краснеете господин... – прошептал Лололошка, проводя языком по оставленному укусу и чувствуя, как под ладонью учащенно бьется сердце вампира. Его руки уже скользили ниже, к поясу брюк, явно намереваясь избавиться и от этой последней преграды. Джон хотел возмутиться, хотел приказать остановиться, но все, что он смог издать – прерывистый, сдавленный стон, когда тело само выгнулось навстречу прикосновениям. Он уже знал – сопротивляться бесполезно. Да и не хотелось. Лололошка с животной жадностью приник к изящной груди Джона, его шершавый язык обвил один из набухших розовых сосков, заставляя тот моментально напрячься под горячим влажным прикосновением. Сначала нежные круговые движения, затем — нарочито медленные, сладострастные проходы кончиком языка по самой чувствительной верхушке, пока сосок не превратился в твердый, болезненно-восприимчивый бугорок. Но оборотню было мало просто ласкать. Его острые клыки легонько зацепили нежную плоть, сжимая, пощипывая, вытягивая сосок все сильнее, пока Джон не застонал, дико выгибаясь в спине, его пальцы впились в густую шерсть между ушами Лололошки, непроизвольно дергая и задевая чувствительные кончики ушей, от чего сам волк глухо зарычал от переполняющего возбуждения. -Ах... Ло... п-прекрати... ммф! — Джон пытался протестовать, но его голос тут же сорвался на высокий стон, когда оборотень переключился на второй сосок, обрабатывая его еще более жестко, сосал, кусал, вытягивая его почти до боли, но так, что все тело вампира вздрагивало от противоречивых ощущений — мучительных и невыносимо приятных одновременно. Его бедра непроизвольно дергались, ища хоть какое-то трение, а Лололошка, чувствуя это, лишь ухмыльнулся в его грудь, намеренно замедляя свои действия, заставляя Джона сходить с ума от желания. И, чтобы окончательно сломить сопротивление, он резко укусил сосок, заставив Джона вскрикнуть и еще сильнее вцепиться в его уши, неосознанно подталкивая оборотня к тому самому краю, за которым уже не будет никакого контроля. Лололошка мощными руками резко приподнял бедра Джона, прижимая его спиной к холодной стене, и в один ловкий момент стащил с него обтягивающие брюки вместе с трусами, словно они были ненавистной преградой. Ткань соскользнула вниз, обнажая полностью возбужденный, подрагивающий от желания член Джона, уже покрытый прозрачной влагой предвкушения. Горло вампира сжалось от прерывистого дыхания, грудь вздымалась частыми волнами, а бледная кожа покрылась румянцем возбуждения. Лололошка медленно провел когтистым пальцем от основания члена к самому кончику, наслаждаясь тем, как Джон вздрогнул и закусил губу, стараясь сдержать стон. Оборотень облизнул острые клыки, его желтые глаза пылали голодом — перед ним была самая желанная добыча, и он знал, что Джон принадлежит только ему. — Господин… сцепите ноги… — его голос прозвучал низким, хриплым рыком, больше похожим на звериное ворчание, чем на человеческую речь. Он крепко обхватил бедра Джона, заставляя его обвить ногами свои мускулистые бока, притягивая его еще ближе. Горячая, пульсирующая плоть Джона прижалась к его собственному возбуждению, и Лололошка глухо зарычал, чувствуя, как вены на его члене напряглись от нетерпения. — Вот так… — прошипел он, впиваясь пальцами в нежную кожу бедер, оставляя алые следы своих когтей. — Теперь вы никуда не денетесь… Джон закинул голову назад, его губы дрожали, а глаза закатились от нахлынувшего удовольствия, когда Лололошка намеренно провел своим твердым членом по его, вызывая волну мурашек и сдавленный стон. — Ло… п-подожди… — попытался было прошептать Джон, но оборотень тут же заглушил его протест жадным поцелуем. Он знал — Джон хочет этого так же сильно, как и он. И сейчас ничто не остановит его от того, чтобы взять то, что принадлежит ему по праву. Джон, чувствуя, как его тело вот-вот потеряет опору, инстинктивно сцепил ноги на мощной талии Лололошки, крепко впившись пятками в его поясницу. Его бедра дрожали от напряжения, а пальцы впились в оборотня так сильно, что ногти оставили на плечах едва заметные царапины. Он знал — стоит ослабить хватку, и он рухнет вниз, полностью отдавшись на милость этого разгоряченного зверя. Лололошка, не сводил с него горящего взгляда. Каждая жилка на нем напряглась, кожа натянулась до предела, а с головки члена уже стекала прозрачная капля, смешиваясь с дрожью нетерпения. Горячее дыхание оборотня стало прерывистым и хриплым, когда он приставил свою массивную головку к сжимающемуся, но уже податливому входу Джона. -Стой... а смазка...? — голос Джона дрогнул, в нем смешались тревога и подавленное возбуждение, но Лололошка будто оглох от собственной жажды. Его массивная головка уже уперлась в напряженное колечко мышц, и, игнорируя протест, он начал медленно, но неумолимо входить, раздвигая узкие, сопротивляющиеся стенки. -А-ахх...! Ло... п-подожди...! — Джон взмолился, его спина резко выгнулась дугой, плечи с силой ударились о стену, а голова едва не стукнулась о камень от шокирующего, обжигающего ощущения растяжения. Из его перехваченного горла вырвался хриплый, гортанный стон — глухой, прерывистый, почти животный. Пальцы впились в мускулистые плечи Лололошки, ногти оставили на них красные полосы, а ноги вдруг стали ватными, подкашиваясь от шока и нарастающего удовольствия. Но оборотень не дал ему упасть — его огромные руки крепко обхватили дрожащие бедра Джона, жестко фиксируя его на своем члене, не позволяя ни отстраниться, ни убежать. -Ты... ты совсем... н-не думаешь головой...! — застонал Джон, но его тело уже предательски поддавалось, анус постепенно расслаблялся, приспосабливаясь к массивному вторжению. Лололошка лишь глухо зарычал в ответ, чувствуя, как горячие внутренности господина судорожно сжимаются вокруг него, и продвинулся еще глубже, вырывая новый, уже более сладострастный стон. -Поздно... думать... — прохрипел он, его голос звучал дико, почти нечеловечески. И с этим, он окончательно вошел до конца, заставляя Джона вскрикнуть и судорожно сжать веки, ощущая, как его тело насильно, но жадно принимает всю длину. Лололошка входил в него с животной решимостью – без подготовки, без нежностей, только грубая, властная потребность заявить свои права. Каждый сантиметр его огромного члена медленно, но неумолимо раздвигал узкие, сопротивляющиеся стенки, заполняя Джона до самой глубины, до той точки, где боль уже смешивалась с невыносимым удовольствием. -А-ах... Ло... т-ты... м-медленнее...! – голос Джона сорвался на хриплый шёпот, но оборотень игнорировал его мольбы, слишком опьяненный тем, как горячо и тесно его господин обхватывает его. Он начал двигаться – сначала медленно, почти невыносимо размеренно, но с каждым толчком его темп становился все жестче, все безжалостнее. И каждый раз, когда его член скользил внутрь, он намеренно бил точно по простате Джона, заставляя того выгибаться в дугу с громким, прерывистым стоном. -Вот так... Только я... Только я могу заставить вас чувствовать... ЭТО... – его голос звучал хрипло, почти рычаще, когда он впивался пальцами в бедра Джона, оставляя на бледной коже красные следы от когтей. Ноги вампира предательски ослабели, его хватка ослабла, колени дрожали, но Лололошка не давал ему ни шанса упасть. Он прижимал его к стене всем своим телом, ощущая, как дрожащее тело господина отзывается на каждый его толчок. -Ты... ты сволочь... – прошептал Джон, но его слова тут же превратились в громкий, срывающийся крик, когда оборотень ускорился, его бедра хлопали о ягодицы Джона с влажным, непристойным звуком. Лололошка знал – он добился своего. Джон больше не мог думать ни о чем, кроме него, кроме этого, кроме того, как его тело насильно, но жадно принимает каждый удар, каждый толчок, каждое движение. В темных покоях дворца, где лишь тусклый свет луны пробивался сквозь тяжелые шторы, стояла густая смесь хриплых стонов, влажных шлепков кожи и прерывистого, горячего дыхания. Каждый мощный толчок Лололошки заставлял их тела хлопаться друг о друга с непристойной громкостью, мокрое хлюпанье его члена, входящего и выходящего из растянутого, покорного тела Джона, звучало откровенно, похабно, наполняя комнату откровенной музыкой их соития. Джон уже не мог думать. Его разум был затуманен, тело полностью отдано на волю оборотня – каждый новый удар по его простате заставлял его выгибаться, голос срывался на высокие, дрожащие стоны, а пальцы судорожно цеплялись за Лололошку, будто пытаясь удержаться в этом безумном, сладострастном шторме. -А-ах... Ло... я... я не...! – он пытался что-то сказать, предупредить, но слова тут же разбивались в бессвязный лепет, когда член оборотня вновь и вновь бил точно в самую чувствительную точку, заставляя его трястись всем телом. Лололошка не сбавлял темпа. Наоборот – он ускорялся, его мощные бедра двигались с животной, хищной решимостью, вгоняя в Джона все глубже, сильнее, грубее. Он чувствовал, как тело господина сжимается вокруг него, как тот уже на грани, как его собственное удовольствие вот-вот достигнет пика. И Джон не выдержал. С громким, срывающимся криком его тело напряглось, спина выгнулась, а между их животами вырвались горячие струи, заляпав обаих. Но Лололошка не остановился – он продолжал двигаться, используя дрожащее, перевозбужденное тело господина, пока сам не достиг предела. Лололошка прижал окровавленные клыки к раковине уха Джона, его горячее дыхание обжигало чувствительную кожу, когда низкий, хриплый рык вырвался из его груди. Губы, влажные от слюны и пота, скользнули по шелковистой коже шеи, оставляя за собой мокрый след, прежде чем обхватить мочку уха острыми зубами. -Вы чувствуете это, господин? — его голос звучал глухо, животно, с каждой похабной фразой становясь все громче, настойчивее, словно он метил не только тело, но и сознание Джона. -Чувствуете, как ваше тело принимает меня? Как оно сжимается, но все равно тянется за мной?- Каждое слово сопровождалось мощным толчком, его бедра бились о ягодицы Джона с неприличной силой, заставляя того вскрикивать, но Лололошка не останавливался. Он хотел, чтобы эти слова въелись в память, чтобы Джон даже через день, через неделю, вспоминал этот момент и снова чувствовал жар между ног. -Вы мой. — рычание, почти звериное, перешло в низкий, вибрирующий стон, когда он вогнал себя особенно глубоко, намеренно задевая ту самую точку, от которой у Джона перехватило дыхание. -Только мой. Никто не заставит вас кричать так, как я. Никто не почувствует вас так, как я.- Его лапы сжали бедра Джона так сильно, что на бледной коже проступили синяки, а пальцы впились в плоть, оставляя следы, которые будут напоминать об этом моменте еще долго. Всё их существо содрогалось на грани — Лололошка чувствовал, как неудержимая волна нарастает внизу живота, а Джон, весь дрожащий и покорный, уже не мог сдерживать дрожь перевозбуждения. Оборотень резко изменил ритм — его мощная рука обхватила член Джона, сжимая в грубом, но точном движении, синхронно с каждым глубоким толчком внутрь. -А-ахх... Ло... я... я не выдержу..." — голос Джона сорвался на визгливый стон, когда рука начала яростно надрачивать его, скользя по вздувшимся венам, собирая капли сока на кончике, смешивая их с собственной влагой. Лололошка рычал, его движения стали хаотичными, животными — он уже не мог контролировать себя. Каждый удар его бёдер был глубже, жёстче, прямо в самую чувствительную точку, заставляя Джона выгибаться в немом экстазе. И вот оно — последнее, решающее движение. С оглушительным рыком, оборотень вогнал себя до предела, заполняя Джона пульсирующими струями горячей спермы, в то же мгновение выжимая из его члена ответные толчки — белые, липкие всплески, забрызгавшие живот вампира. Джон закинул голову, его тело выгнулось в дугу, немой крик застыл на раскрытых губах — он кончал, кончал так сильно, что мир на секунду померк перед глазами. Лололошка не отпускал его, продолжая медленно, через наслаждение, двигаться внутри, продлевая оргазм, пока последние капли не вытекли из них обоих. Воздух в комнате был густым от смеси тяжелого дыхания, пота и терпкого запаха секса. Джон устал, его грудь быстро вздымалась, а веки тяжело опустились, скрывая закатившиеся от переизбытка чувств зрачки. Все его тело было расслаблено, но приятное покалывание еще бежало по коже, напоминая о только что пережитом бурном экстазе. Лололошка не спешил покидать его тепло, его член все еще был глубоко внутри, пульсируя остаточными волнами удовольствия. Он прижал лоб к влажному плечу Джона, его горячее дыхание обжигало кожу, а губы дрожали, когда он прошептал хрипло, почти с болезненной страстью: — Мой… Вы только мой. Никому… Никому вас не отдам… В его голосе звучала не просто ревность — а какая-то дикая, первобытная решимость, словно он был готов разорвать любого, кто посмеет приблизиться к его господину. Даже в этом состоянии, когда тело было расслаблено, в его словах чувствовалась угроза, но и… боль. Боль от мысли, что однажды он может потерять то, что теперь считает своим. Джон медленно поднял дрожащую руку, его пальцы нежно вплелись в густую шерсть между ушами Лололошки, гладя, успокаивая. Его голос был хриплым, разбитым от стонов, но в нем читалась непоколебимая уверенность, когда он ответил: — Конечно твой… Эти два слова, такие простые, казалось, сняли какое-то невидимое напряжение. Лололошка глубже прижался к нему, его дыхание постепенно выравнивалось, но объятия оставались крепкими — будто даже сейчас, когда все уже закончилось, он боялся, что Джон исчезнет, если он ослабит хватку. И Джон… Джон позволял ему это. Потому что в этот момент, когда их сердца бились в унисон, а тела все еще были соединены, не было ни господина, ни слуги — только они, и та нерушимая связь, что теперь связывала их навсегда.