Я снова проспал и проснулся в обед,
Прости, я забыл, что тебя - нет.
А может тебе остаться со мной,
И может тогда мы вернемся домой,
Холодную ночь приносит закат,
Я буду ждать там, где был тебе рад.
Дорогие настенные часы неприятно отбивают минуты, длинная стрелка отрезает секунды их встречи, а вечер для нездорового, чудом ходящего человека, почти равен концу жизни.
Опущенная голова непривычно светлых волос закрывает ему Настю. Она опустошает бокал в миг осточерствевшего коньяка и поднимает взгляд. Теперь Быков может рассмотреть лицо, огладить родные черты остатками любых эмоций спустя десять лет.
Кажется, ей эта усталость, эта старость, только к лицу. Наверное, мерещится так лишь от толики счастья видеть её вообще. Бледные губы, опустевшие, уставшие глаза, словно выцвевшие от бесконечных слёз. Настенька осунулась, словно стала меньше, такая беззащитная, искалеченная горем, бытом и алкоголем женщина, вызывающая несгибаемое желание защитить и сберечь
— но способен ли он тепеть?
Андрей видит, как рьяно затушенный пожар в ней всё ещё горит: она тоскует по этому месту,
ставшему ему тюрьмой, и злится одновременно, она не готова мириться с той иронией судьбы, в которую влезла сама. Хотя выбрала, как Ваня, такой же тупиковый путь — тонуть на дне рюмок. Он не может Настю осудить, нет. Она была сильной девочкой, она старалась.
И сейчас Быков не находит в себе ничего, кроме маленького обжигающего чувства - то, что осталось от былой любви. Хотя, может быть, он все ещё её
любит. Ведь где-то за слоем этой ослабшей
его чужой жены всё та же Настя, независимая и стойкая, пусть только и отголосками, совсем скоро истлеющими вместе с нею, но в этом виноват лишь он —
поздно вернулся.
Они смотрят друг другу в глаза долго и больно: это даётся с огромной тяжестью каждому, но первой подаёт голос Кисегач. Голос, охрипший и полный печали:
— Расскажи мне ещё о своём сне.
И Андрей совершенно не помнит, как оказывается с нею на ближайшем, до ужаса мягком диване. Настя робко прижимается к быковскому боку и кладёт уставшую голову ему на плечо.
И Быков рассказывает.
О коме, о
сыне, о поездках к маме, о знакомстве с кучей родственников, о том, как смешно они делали ремонт, как ездили в Питер на три дня, как праздновали новый год с полным столом сельди под шубой и безалкогольным шампанским, как он купил ей подвеску из золота, но зато с чертовой мышкою, как свели они Олю и Лобанова обратно.
И Настя слушает, прикрывает глаза, утыкается в больничную робу, безрезультатно пытаясь заглушить вслипы. Он понимал, что делает лишь больнее, но эта прекрасная выдуманная жизнь из коматозного сна была гораздо приятнее и счастливее суровой реальности, где теперь он — никто и никому не нужен. И произнести вслух, чтобы не забыть, чтобы узнать: "важно ли ей это?" он, кажется, обязан.
Они долго молчат, пока Настя не залезает ему на колени и обхватывает шею тонкими бледными руками, касаясь холодных губ. Андрей целует её, но без намёка на былую страсть, без прежнего жара. Теперь любимая в нём зажигает лишь горечь и боль, и эти чувства он передаёт ей языком, зная, что это их
последний поцелуй.
Отрываясь от Быкова, она снова плачет, окончательно разбитая. Он и сам знает, что ничего не попишешь, ничего не вернёшь. Что они оба — сломаны, и собраться обратно хотя бы в одну маленькую долю шанса не способны. Зависимой Кисегач некуда бежать от двоих детей и нелюбимого мужа к абсолютно неспособному инвалиду без ничего. Ему нечего дать домохозяйке-алкоголичке.
Андрей сжимает в объятиях хрупкий силуэт своей женщины в
последний раз.
И решается.
Гладит напоследок короткие волосы, не улыбаясь произносит:
— Пойду выйду на пару
минуток, не скучай, Настенька.
Настенька. Единственный шанс жить, разрушенный злобой судьбы, остаётся там, на третьем этаже, пока Андрей поднимается вверх, на самую крышу.
Всё это неправильно, всё слишком жестоко.
И на фоне промелькнувшего годом десятилетия ужасов, расставаний и боли, его ласковый, нежный сон кажется сладким ядом, бредом.
Но ему не хочется в нем купаться, не хочется там жить. Обратно в кому не впасть, а существовать в этом незнакомом мире лишним телом бессмысленно.
И он прощается с Филом — ещё одной разбитой судьбой, и последний раз поднимает взгляд на ночную Москву:
Вот, что несменяемо никогда, что вечно двигается вперёд, несмотря ни на какие человеческие слабости и разногласия.
Для времени все они даже не единицы.
Но Андрей всегда был реалистом, умеющим принять, что многое мы изменить не способны.
И он шагает за край с закрытыми глазами.
