внутричерепной коллапс

Величие ночи измеряется в количестве смеха и ссадин неизвестного происхождения. — Чанбин, завались. Прошу и плачу. Возможно, её можно измерить в количестве влюблённых вдохов и тёплых взглядах. — Я, блин, ранен. Вот будь ты на моём… — Не выдумывай, — Минхо резкий, почти острый. — Я бы упал более грациозно. Но пока её величие на нуле в любых измерениях. В физических и метафизических. Джисон честно старается их слушать больше чем вполуха, но резь отвлекает. В глазах и ушах колко из-за Минхо, едко издевавшегося над Чанбином, в руках — из-за булавок в сумке. В ней точно спрятана вселенная. И не одна. Она похожа на чёрную дыру, всасывающую и таящую, а значки на ней словно планеты и звёзды. Большие, маленькие, цветные, но ранят, если плохо прикреплены. — Знаешь, — прорывается в одно из ушей, пока руки сортировали конфеты и фантики, — Выглядишь до сих пор ужасно. Чанбин смиренно выдохнул, но что-то грозно прошипел. — Ну зачем ты так? — Неуверенно, еле слышно спросил Джисон. В ладонь упиралась пачка со спиртовыми салфетками, а зрачки немного боязливо смотрели на Минхо. Джисон дружит с ними не так давно, а с социофобией живёт всю жизнь. — Считаю, что правда должна быть озвучена, — говорит легко и смотрит в сторону, откуда должен прийти Бан Чан. Они выловили Джисона на перекрёстке около трёх месяцев назад, когда он поднимал монеты. Чан объяснял, почему нельзя это делать, Со вспоминал ужасающие истории про чертей и порчи, а Минхо нагонял жути одним лишь взглядом. Джисон тогда молился, чтобы его не упекли в секту, настолько странными казались абсолютно трезвые, но несущие несусветицы парни. Последний из них вообще никак ситуацию не улучшал. Украшал, возможно, и только. А когда они заметили, что Джисон смотрит на них слишком испугано, угостили его кимпабом. Так и сдружились. Сейчас в скейтпарке никого не было. Ночь кружила первые в этой осени снежинки и царапала щёки промозглым ветром. Но это настораживало: обычно в такое время здесь полно сомнительных личностей на вкус и цвет. Хан неуверенно оборачивался на каждый шорох, при этом стараясь не терять нить разговора. Он не был уверен, что его тревогу кто-нибудь поймёт, поэтому до сих пор мало о ней говорил. Минхо в подобные моменты лишь странно на него поглядывал, а это ситуацию никак не улучшало. Снег поблёскивал вместе со значками на сумке, Чанбин хохотал охрипшим ксилофоном на шутки Джисона. Ли с недоверием поглядывал в его сторону и следил за временем: то ли не доверял здоровью Чанбина, то ли своей выдержке. За пару лет и в том, и в другом усомниться было легко. А ещё легче — в собственном ментальном здоровье из-за них всех. Сумка опять зашелестела. Она богата на яркие фантики и бедна на целые сласти, но, всё-таки, что-нибудь в ней найти удаётся. Пара старинных леденцов, бесхозная совесть и совсем немного глицина. Его правда мало: в блистере осталось буквально несколько крошек. Минхо супится. Джисон не видит и продолжает копаться. Со, ведомый шорохом, с интересом заглянул в главный отсек и наблюдал за ним. — Не волнуйся Бинни, — Минхо смахнул с его макушки снежинки, — Мозгов там не отыщешь. — Ты щас допиздишь… — Где раненные? Чан прервал недовольные гляделки Чанбина и Минхо и переключил внимание оскорблённого Джисона. Быстренько оценив ситуацию, он достал антисептик из пакета. — Как? Молчок. — Скейт сломался, — Бин шикнул вместе с хлоргексидином на колене, — В прыжке. Волчок.Чан всегда улыбается по-зверски. Продолжая обрабатывать раны, он ехидно спросил: — Будем собирать его по всему парку, как в прошлый раз? — Лучше себя собрать, — глухо отозвался Хан. Его нос уткнулся в воротник и громко сопел, в попытках согреться. — У меня кости дребезжат и горят руки, и я не шучу нисколько. Все верили. Хан не был силён: он еле выдерживал постоянные прогулки от одного конца города до другого и постоянно ловил себя на мысли, в следующий раз остаться дома. Но слабым назвать его нельзя: он выходил гулять в тревоге, апатии и злости, даже если очень хотелось похоронить себя в комнатном бардаке под грудой одежды. Он забыл все отговорки, чтобы лишний раз не вставать с кровати. Его комната перестала походить на артхаусную инсталляцию, а вещи стали всегда пахнуть лавандой. И как же все им гордились. Снег шёл сильнее. Носы краснели, снежинки на них таяли с задержкой. Все пришли к немому соглашению идти домой. — Не бойся, — Минхо положил руку на плечо Джисона, а второй протянул ему перчатки. — Таких, как ты, не видно. Никто не нападёт. Хан глупо хлопал ресницами, стал дрожать не так активно, забрал перчатки и, негромко, поблагодарил. Руки действительно горели. — Не потеряйся по дороге, — Ли вышел вперёд, но, остановившись, обернулся и продолжил, — У меня ты ещё не был. Щёки теперь тоже. Чан умело лавировал между осколками на асфальте и подшучивал над неуклюжим Чанбином. Кажется, досталось ему нехило. Минхо шёл уверенне всех, даже не обращал внимания на исписанные всюду стены. Джисон им конкретно любовался. Он пару раз споткнулся о свои же ноги, долго-долго шуршал фантиками в поисках жвачки и прослушал несколько шуток, но, всё-таки, кое-что хорошее успел разузнать. Пока они стояли на перекрёстке, Минхо был впереди Джисона. Светофор знакомо пиликал, а остальные ребята громко о чём-то спорили. Ли повернул голову в их сторону. На шее обнажились несколько лапок и буквы: «с» и две «д». Хан пропустил все их слова и несколько ударов в груди. Ладно, может, Минхо иногда украшает ситуацию. Но совсем немного. Граффити сменяли друг друга. Смотреть на них боковым зрением — будто заглянуть в тетрадку с мультиком, который оживает при быстром перелистывании. Это занимало. Джисон незаметно прикусывал щёки, рассматривал трещины на домах. Дышал. Не так, как в комнате. Она похожа на одиночную камеру (без запаха тлена и туннеля, раскопанного ложкой), но с хаосом, будто после коллапса вселенной. После прогулки он обязательно в ней прибирётся. Лишь бы вернуться по собственной воле. — Хани! — Чан дружелюбно налетел на плечи, расстрепал волосы и ярко улыбнулся на чужое недоумение. Его бояться было сложнее всего. Даже несмотря на хищную радость. — Ты у меня ничего не забыл? Руки потряхивает даже в перчатках. Джисон старается не терять из виду крошки от чужих тату и ухватиться за нужные мысли. Кости дребезжат. — Толстовка? — Бинго! Купишь мне чипсоны за хранение? Хан разглядел интерес в мимолётном взгляде Минхо, пока снимал с себя руки Чана. Глаза не кололо. В груди кипело. Сумка, таящая в себе вселенные и сласти, не шумела деньгами. Джисон кивнул. Он бы им мог купить целую планету, но не сказать об этом. До сих пор страшно сделать что-то не так и отпугнуть. Они вошли во двор. У стен домов под ногами хрустели хлопья от бутылок. Возможно, дети здесь проживали зиму несколько раз в год, бегая по звонкому асфальту. Хан безудержно оглядывался. То ли пытался впечатать в память, то ли защититься от летящей склянки. Он был сильно активнее остальных и почти наступал на пятки. — Спокойнее, — прошипел Минхо, но получилось слишком мягко, словно провалиться в пенку от содовой. — Пришли уже. Подъезд не отличался от остальных: потрёпанный, уставший, древний. Похож на заброшенный сад, даже папоротники рассажены на лестничной площадке. Чан и Минхо перепрыгивали через каждые две ступеньки и ждали Чанбина и Джисона в конце каждого пролёта. Пахло сигаретами и эпидемией перегара. Привычно. Это вызвало нервную усмешку. В скважине громыхали ключи, в ушах — пульс. Чанбин забежал первее всех, чуть не снёс тумбочку у входа и победно прокричал где-то в глубине квартиры: — Пуфик мой! Чан и Минхо на секунду застыли в проходе и коротко переглянулись. Хан растерянно глядел то на крючки, то на зелень в горшочках. Пахло свежо. Если принюхаться, то слышно несильный запах хлорки и выветрившихся духов. Бан Чан резво снял куртку, наспех разулся и залетел вслед за Чанбином. Через пару мгновений с их стороны послышалась возня. — А ну-ка, — следом последовал тихий шлепок и громкое: «Ауч». — Только попробуй оправдаться, что ранен. Минхо снимал кожаную куртку и улыбнулся как-то… ожидаемо. Джисон чувствовал, будто смотрит на нечто, спрятанное в далёком углу шкафа на чужом чердаке. Ни прикоснуться, ни присвоить. Запомнить и только. — Туалет дальше по коридору, кухня справа от него, — Ли даже не смотрит в его сторону. Он аккуратно расставляет чужую и свою обувь в ящики, а когда встаёт, видит на лице Джисона непонимание. — Ты выглядишь нервно, а там можешь наедине побыть. Щёки колит, словно снегом. Тишина расстилает неловкость. Её хватит на пару галактик и какой-нибудь спутник, который поблёскивает на сумке. Минхо не перестаёт глядеть и говорит: — Есть чай. Будешь? Джисон намеренно тычется в булавку от маленькой версии Европы, не понимает, как руки оказались внутри сумки. Кивает. Из глубин комнат слышится смех. Минхо кричит в их сторону, что чипсы припрятаны под телевизором. К смеху добавилось шуршание упаковки. А Хан не сдвинулся. В его сумке таится космос, в который очень захотелось провалиться. В квартире тепло, и разум стал оттаивать. Почему-то, теперь Минхо не улучшал ситуацию, а её создавал. Как же глупо краснеют уши. Кухня выглядит пожившей: на дверцах шкафчиков тонкие полосы от когтей, на столе пара коричневых кружко́в от кофе, стулья не задвинуты к столу. Минхо копошится в баночках и осень похож на добрую ведьму. Странно, Хан раньше считал его скупым на тёплые чувства. — Уверен, что Чанбин съедает уже вторую пачку, — листья засыпаются в чайник вместе с сахаром. — Так и знал, что он прибедняется, чтобы отхватить побольше. Смешки слетают одновременно. Джисон старается не смотреть в сторону плиты. Руки куда-то хочется деть: то ли в карман, то ли в чужие ладони. Он прочищает горло и взъерошивает волосы. Жаль, что чёлка не прикрывает щёки. — Я думал, тут есть кошки. Минхо резко поворачивает голову в его сторону, но смотрит куда-то рядом с ним. Молчит. — У тебя тату с лапками, — голос трещит. Несильно, от неловкости. — Трудно заметить — легко догадаться. Ли ставит кружки на стол, пододвигает одну ближе к Джисону и садится напротив. Тишина словно дым. Дышать труднее, чем во время пожара. Хан греется о кружку, с усердием пытаясь не отводить взгляд. Выходит плохо. — Они с родителями, — чужой голос приманивает заблудший взгляд . — Рядом ветклиника, а им как раз нужно было прививки ставить. Джисон облегчённо выдохнул. — А что такое? Думал, что они умерли? И нервно задержал дыхание. — На самом деле... Да, — Хан почесал затылок и сильнее раскраснелся. — Прости. Первое, что пришло на ум. Минхо кивнул. Будто понял. Целиком и полностью. — А ты прости за слова про мозги в сумке. Точнее их отсутствие, — Ли посмотрел в округлённые глаза Хана и сразу отвёл взгляд. — Они у тебя есть. В голове... Да. Руки странно покалывает, не как от холода. Рукавицы тут не помогут. В другой комнате включили телевизор, а разговоры стихли. Насколько разумно было оставлять Чана и Чанбина наедине? Или остаться сидеть тут? Джисон осторожно перекатывает тревогу с места на место. Неосознанно. С любопытством. В нём меньше страха, чем было несколько месяцев назад. Сейчас подойти к ней ближе стало легко, а посмотреть в глаза — не страшно. — Ты красивый. И даже если тревога портит ситуации, будет кто-то, кто создаст новую. — Зачем ты так… — Во рту сохнет. Хан даже не пытается что-то сказать или отвести взгляд. Сердце тихнет. — Считаю, что правда должна быть озвучена. Так легко и привычно. Захотелось улыбнуться. — Не висни, — Минхо встаёт и щёлкает его по носу. Мир до сих пор слепит небывалой яркостью. — Они без нас сожрут всё, поверь мне. Мою квартиру они никогда всерьёз не воспринимают. Он уходит, оставляя Джисона наедине с чаем, тёплой кухней и коллапсом в черепной коробке. Ночь кружила первые в этой осени снежинки. Минхо создал и теперь уж точно украсил ситуацию. Величие ночи измерилось в степени красноты ушей и теплоты, выделяющейся из грудной клетки. Как же глупо вышло.