Бронепоезд любви

Первые несколько лет после побега были самыми сложными в жизни Ши Цинсюаня и Хэ Сюаня. Их выслеживали, пытались обокрасть, никто не пытался помочь. Каждый житель государства знал их в лицо — правительство постаралось оповестить всех об отступниках. Те деньги и драгоценности, что они спешно прихватили с собой при побеге, таяли с каждым днем. Каждый день Хэ Сюань боялся, что привыкший к роскоши Ши Цинсюань рассмеётся ему в лицо, скажет небрежно, что он наигрался, и упорхнет обратно к брату, ведь Хэ Сюань был инициатором побега. Но, несмотря на трудности, Цинсюань оказался стойким и выносливым человеком, никогда не унывал и пытался всегда и во всем искать положительные стороны. Он не гнушался любой работы, будь то помощь прачкам или же таскание тяжёлых мешков на складе. Хоть и выглядел хрупким и нежным, но себя в обиду не давал. Поэтому стало не редкостью, когда он приходил домой побитый, но гордый собой, что смог отделать того утырка так, что родная мать не узнает. Хэ Сюань боялся, что условия, в которых они оказались по его вине, отвратят Цинсюаня от него. Но тот с таким жаром занимался любовью, весь пропахший грязными улицами и потом, шептал зацелованными губами «люблю», «хочу», вперемешку со стонами, что Хэ Сюань стал молиться всем каким только мог богам, умоляя, чтобы этот блаженный сон никогда не закончился. Но однажды терпение Ши Цинсюаня лопнуло, и он отправил брату короткое послание, которое в последствии перевернуло не только их жизнь, но и жизнь всего государства в целом.

Дорогой мой брат!

Я всегда буду благодарен тебе за всё, что ты для меня сделал. За то, что я никогда не знал ни в чем нужды. Но пришло время мне идти своей дорогой. Я встретил человека, который стал всем для меня, моим миром, моим воздухом, моей живительной влагой. С ним я хочу провести остаток своей жизни вдали от шума столицы, в уединении и любви. Хочу задать тебе лишь один вопрос: Что мне, и моему Хэ Сюаню необходимо сделать, чтобы нас оставили в покое и признали свободными людьми?

Твой горячо любящий Цинсюань.

Ответ пришел незамедлительно и уже через неделю они прибыли в столицу для переговоров. В небольшом зале заседания присутствовали представители парламента и родные с обоих сторон. В ходе горячих споров, криков, обвинений в предательстве, на 5 сутки они все же пришли к общему согласию и составили документ, содержащий основные требования к отступникам. Так был создан Переход. Жуткая по своему содержанию процедура, приводящая в ужас всех здравомыслящих людей. Поскольку Цинсюань и Сюань стали первыми, кто прошел Переход, с ними обошлись жёстче всего: Хэ Сюань лишился обоих кистей рук, Ши Цинсюаню отрезали ступни, ему даже пришлось весь завершающий этап проползти сначала на коленях, затем уже на четвереньках. Хэ Сюань в душе ревел от каждого мучительного шага любимого человека. Он готов был подбежать, схватить на руки и донести до конца, а потом ещё и всю оставшуюся жизнь так и носить, не отпуская. Когда они оба, измученные, с окровавленными конечностями, достигли постамента, поставили клеймо освобождения, Цинсюань просиял такой лучезарной улыбкой, что Сюань одновременно заново влюбился в этого прекрасного и сильного мужчину, но и понял, насколько сам слаб, посчитав, что не заслуживает быть рядом с ним.

***

— Сегодня потрясающий день! — послышался приторно сладкий голос, не предвещавший ничего хорошего. — Чтобы насладиться грандиозным позором моего братца. В гостиную, вальяжной походкой вплыл Ци Жун, облачённый в кислотно- зеленый халат, небрежно сидящий на худом теле, чёрную рубашку и шаровары цвета темно-зеленого мха. Он подошёл к Се Ляню, весь возбуждённый предстоящим действом. Глаза сочились злорадством и каким-то триумфом. — Братец, братец, ты не перестаёшь меня удивлять, — он придвинулся почти вплотную к Се Ляню, нарушая все личные границы, не задумываясь. — Я думал, что ты всю жизнь посвятишь самозабвенному ублажению одной киски своей драгоценной супруги, а ты с разбегу, раздвинув ноги, упал на цветочный член, да ещё и самого Хуа Чэна! Самого блядского из Цветов, — губы Ци Жуна расползлись в такую широкую улыбку, что казалось рот вот-вот треснет. Се Лянь лишь одарил его безразличным взглядом и закатил глаза. Вступать в беседу с Ци Жуном не имело смысла. — Кстати, — Ци Жун опалил горячим дыханием ухо, от чего Се Лянь скривился в отвращении и отшатнулся чуть назад, — в создании Нежных объятий я принимал непосредственное участие. Жаль, нам не удалось поболтать, ты бы поделился впечатлениями. Сколько раз он раздирал твою трепещущую дырочку? И чем пахнет задница этой шлюшки? Тебе понравилось ее вылизывать? — Да уж получше, чем та помойка, что у тебя во рту, — растягивая слова, процедил Се Лянь. Лицо Ци Жуна вытянулось, он ошарашено похлопал глазами, оценивая столь неожиданную дерзость, дыхнул на свою ладонь, понюхал и довольно кивнул. — Мой рот можно помыть, а вот твое раздолбанное очко не зашьешь, — он мерзко расхохотался, от чего Се Лянь поëжился. Чем старше они становились, тем больше Се Лянь сторонился своего брата. Ци Жун, довольный своим красноречием, отворачивается и направляется к диванчику, плюхается и отпивает из бокала с дымящейся жидкостью, переливающейся жëлто- малиновым вихрем. — Я должен запечатлеть все твои мучения, — он включает визор и ставит на запись. — Змейки описаются от счастья! Не волнуйся, с той стороны тоже все запишут, — он отсалютовал бокалом и одарил Се Ляня самой сладкой и противной улыбкой. Змейками называлась своеобразная тусовка Ци Жуна, состоящая из таких же отморозков, как и он сам. Ци Жун, как химик, был главным поставщиком удовольствия для Дома Блаженств, он мешал всё, что можно было смешать: коктейли, яркие настолько, что глаза начинали болеть, а вкус заглушал все рецепторы разом; наркотики с одной дозы могли вырубить человека на сутки, превращая в зловонный овощ. Но ему всё сходило с рук, ибо Ци Жун был слишком ценным кадром, к тому же не боящимся экспериментов. В зал широкими шагами вошел Му Цин. Он проигнорировал Ци Жуна, почти подбежал к Се Ляню, заключая того в крепкие объятия. — О, подружайка пришла, — елейным голосом пропел Ци Жун. — Ещё один глиномес. Му Цин дëрнулся, но Се Лянь сдержал его. — Не обращай внимания, — тихо произнес Се Лянь, — он того не стоит. Комната потихоньку заполнялась людьми. Помимо Ци Жуна, Му Цина и отца, на столь грандиозное событие с удовольствием явились различного рода тётушки, доживающие свой век, дядюшки, чинно потирающие бороды, все они бросали на Се Ляня осуждающие взгляды. Мэй Няньцин, будучи не только учителем Се Ляня, но и близким другом Цзюнь У, приехал с супругой и старшими детьми. Войдя в зал, он окатил виновника такой волной презрения и отвращения, что поёжились все присутствующие. В отличии от Се Ляня, в покоях Хуа Чэна было немноголюдно. Фэн Синь и трое наставников, и никому больше не было дозволено оказаться за закрытой дверью. Фэн Синь нервно дёргал ногой, уставившись на гладкую поверхность стола. — Успокойся, — мягко произнёс Хуа Чэн, кладя ладонь на подергивающуюся конечность. — Как ты можешь не переживать? — чуть ли не взвизгнул Фэн Синь. — Я до сих пор не понимаю, как вы вообще до этого додумались? — он бросил на Хуа Чэна напряжённый взгляд, в котором отразилась боль. — Мы просто хотим быть счастливыми. — Ты слишком романтизируешь понятие счастья, — вклинился в разговор Пэй Мин. — Тебе разве плохо живётся? У тебя есть деньги, слава, любовник — надо брать от жизни по-максимому, а ты губишь себя ради ежеминутной прихоти. — Мне будет не хватать твоих проворных пальчиков, — двусмысленно протянула Лин Вэнь. — Не надо было отпускать брата с этим мерзким разумником, — обмахиваясь веером, скривился Ши Уду. Хуа Чэн ничего не ответил. Он давно уже всё решил. Отступить — означало предать Се Ляня, а этого он не мог себе позволить.

***

Для совершения Перехода необходимо было пройти четыре основных шага. Четыре отречения.

Отречение от красоты.

Для людей этого мира волосы считались чуть ли не главным атрибутом красоты. В большинстве своем, мужчины и женщины носили довольно длинные волосы, заплетая их в различной сложности хвосты, косы, пучки. Украшали всевозможными заколками, шпильками, ободками, кто-то даже умудрялся вплести перья. Поэтому даже мысль о том, что ты в одночасье лишишься волос, приводила людей в ужас, заставляя покрываться липким потом. А если ещё и добровольно человек лишал себя роскошных локонов — того считали сумасшедшим, и сторонились как прокажённого. Ножницы в руках Му Цина дрожали. Ему, как близкому другу Се Ляня, полагалось совершить акт вопиющего кощунства. Отрезать эти прекрасные, тёмно-каштановые пряди, пахнущие цветами и дождём. Пауза затянулась. Се Лянь поднял голову в пол-оборота, протянул руку и накрыл ладонью дрожащие пальцы. — Всё хорошо. Только тебе я могу доверить свои волосы, — Се Лянь тепло улыбнулся, переместил руку с пальцев на свою голову, подцепил прядь и оттянул. — Приступай. Му Цин сглотнул. Сухие стенки горла болезненно сжались. Он поднёс ножницы к пряди, почти к корням, и сомкнул ножницы. Внутри него раздался крик. Прядь за прядью — каштановый водопад осел у ног Се Ляня безжизненной соломой. Му Цин за пеленой слёз почти ничего не видел, но руки действовали уверенно и безжалостно. В руке блеснула бритва. Ещё немного — и рука блуждала по абсолютно гладкому черепу. Фэн Синю было проще. Он был одним из немногих, кто не боялся экспериментировать с волосами. Поэтому первый этап прошёл легко. Они с Хуа Чэном даже посмеялись над кривизной его черепа и слегка яйцевидной формой головы. — Смотри, как бы Се Лянь тебя не испугался и не передумал, — улыбался Фэн Синь, хотя оба знали, что, когда Се Лянь увидит бритую голову Хуа Чэна, побег не будет иметь смысла. После бритья, голову смазывали специальным раствором, который повреждал волосяные луковицы, отчего волосы росли очень медленно, имели нездоровый вид. Для полного восстановления понадобится не одно десятилетие. Поэтому Мастера Цинсюань и Сюань предпочитали постоянно брить голову и носить тюрбаны.

Отречение от семьи.

Чтобы быть изгнанным из семьи, каждому её члену стоит всего лишь плюнуть в лицо тому, кого изгоняют. Вереница людей не заканчивалась. Каждый подходил и дарил свою порцию отречения. Кто, извинившись, с легким тьфу окроплял губы или щёки Се Ляня несколькими капельками слюны. Кто-то смачно выплёвывал щедрый сгусток дурно пахнущей субстанции, противно виснущей ресницах или подбородке. Но были те, кто вложил в плевок всю свою душу, ненависть и омерзение. Мэй Няньцин сделал это трижды, в глаза и лоб, при этом смотрел с таким гневом, что Се Ляню пришлось отвернуться. Ци Жун долго хрипел носом, скрëб языком об небо, собирая как можно больше слюны, даже пальцы засунул в глотку, вызвав рвоту. Ему было ничего не жалко для братца. Се Лянь еле сдержался, чтобы не блевануть самому, когда вся эта мерзкая жижа стекала по его лицу, почти попав в рот. Последним был Му Цин. Он долго смотрел на Се Ляня со смесью боли, негодования и отчаяния. Затем вытащил нагрудный платок, обтëр лицо и нежно поцеловал сначала каждое веко, между бровей и, наконец, губы. Отстранившись, положил холодную, вспотевшую ладонь на щёку и погладил её большим пальцем. «Прощай» — одними губами прошептал Се Лянь. Му Цин горько улыбнулся, моргнул — из уголка глаза побежала слезинка. Хуа Чэн очень быстро прошёл этот этап. Для него, как Цветка, телесные жидкости не представляли никакого отвращения. Поэтому трёх коротких плевков он даже не заметил. Фэн Синь же, будто почувствовав действия Му Цина, так же подарил поцелуй, но настолько глубокий и неожиданный, что Хуа Чэн чуть не задохнулся. Поцелуй, через который Фэн Синь выражал другу всю свою преданность, любовь и горечь от предстоящей разлуки. — Вы справитесь, — оторвавшись от губ, произнёс Фэн Синь. Хуа Чэн прикрыл глаза и глубоко вздохнул, удерживая рвущиеся наружу слёзы.

Отречение от себя.

Если ты отрекаешься от общества и его благ, то у тебя забирают самое ценное, что у тебя есть — твой талант. Им обоим дали обезболивающее, достаточное, чтобы снять первичный болевой шок и не дать упасть в обморок, но не настолько сильное, чтобы заглушить весь спектр ощущений, приходящий с оглушающей болью. Хуа Чэна усадили за стол, притянули талию и бёдра к стулу крепкими ремнями, помогающими удержать человека на месте на всё время проведения процедуры. Его руки поместили под специальные держатели, доходящие до запястья, в форме обрезанной перчатки с растопыренными пальцами. Се Ляня уложили на кушетку, зафиксировав голову железным каркасом. Руки, талию и ноги опоясали ремни. Им обоим вложили в рот по каучуковому цилиндру, дабы не сломать друг об друга зубы и не прикусить язык. Кресло и стол располагались так, чтобы зрители могли разглядеть всё в мельчайших подробностях. Ци Жун даже встал и подошёл как можно ближе. Ему было необходимо запечатлеть каждый шаг, каждую эмоцию на лице брата, чтобы потом с упоением смаковать. Му Цин одной рукой накручивал прядь своих волос, второй вцепился в ткань брюк на бедре. Фэн Синь прислонился к стене, обнимая себя руками, будто успокаивая. В комнаты вошли исполнители с небольшими чемоданчиками. Приблизившись к переходящим, каждый положил свой чемоданчик на подготовленный столик и принялся раскладывать инструменты. Хуа Чэн нервно сглотнул. Се Лянь вцепился пальцами в подлокотники. Му Цин сильнее намотал прядь на пальцы. Фэн Синь поднёс руку к подбородку и костяшками пальцев начал его потирать. Исполнитель держал в руках тонкую металлическую трубочку. Она предназначена для проникновения в мозг через носовые каналы. Усовершенствованный вид лоботомии: после введения трубки в мозг, через неё подаётся небольшой разряд тока, который блокирует чрезмерную умственную деятельность. Человек не теряет сознание, умственные способности, социальные навыки, он просто становится обычным. Он больше не сможет в уме просчитать сложный интеграл или молниеносно найти решение трудной задачи. Когда Се Ляню вводят в нос трубку, он по началу чувствует сильную щекотку и желание громко чихнуть. По мере продвижения трубки вглубь, начинает появляться неприятное ощущение давления и дискомфорта. По началу трубка движется очень медленно, но как только исполнитель чувствует сопротивление, одним резким, но отточенным движением вгоняет трубку в мозг, прорывая защитные ткани. Се Лянь дёргается от неожиданной вспышки боли, что-то мычит сквозь ротовой зажим. Трубка продвигается ещё чуть дальше, принося ему всё больше мучений. Вдруг она замирает, пару секунд тишины — и мозг прошивает жгучая волна нестерпимой боли. Се Лянь выгибается на кресле, кричит, захлëбываясь слюнями; ремни впиваются в кожу, оставляя красные следы. Му Цин резко дёргает рукой, вырывая клок волос. На корнях виднеются капельки крови. Исполнитель подносит к трём первым пальцам (большой, указательный, средний) Хуа Чэна зажимы, к которым крепятся прочные тонкие нити. На запястье, в специальный паз, устанавливается спусковая пластина, на нее крепят нити. Подкручиванием заводной головки, нити натягиваются, приподнимая пальцы на максимальную высоту. Секунда. Нажатие спускового рычажка. Нитки резко дёргают пальцы. Слышится хруст суставов. Хуа Чэн откидывает голову, заходясь в глухом крике. Пока переходящий не отошёл от шока, исполнитель быстро подрезает сухожилия между пальцами, чтобы при сращивании они стали короче. Тоже самое проделывают со второй рукой. Фэн Синь прокусывает кончик мизинца, сдирая плоть и обнажая кость.

Отречение от общества.

Головная боль нарастает. Се Лянь закрывает глаза, но облегчения это не приносит. Карету трясёт, что добавляет неудобства и боли. Карета останавливается, Му Цин помогает ему выбраться из неё. Один он не справился бы, ноги не слушаются, перед глазами всё плывёт. Хуа Чэн не чувствует рук, будто их нет. Кисти туго перебинтованы, в ладонях оседает пульсация от сломанных пальцев. Их подводят к высоким дверям, за которыми начинается последний этап: длинная аллея, в середине которой на постаменте их будут ждать Мастера для завершения Перехода. Из тени вырисовывается фигура в длинном халате и тюрбане. Хуа Чэн слышит мерное шуршание по полу. Се Лянь замечает блеск механических кистей. Напротив них становится Мастер, кладёт ладонь на область сердца и, глядя в глаза, мягким голосом произносит: — Ничего не бойся. Думай только о нём. Смотри только на него. Я буду ждать тебя на другой стороне. И мягкий поцелуй в лоб. Минуты тянулись, словно часы. Се Лянь слышал сквозь приоткрытые двери шум толпы. Она жаждала зрелищ. В нетерпении ожидала триумфального провала двух дураков, осмелившихся пойти против общества. Мастера вступили на постамент, повернулись друг к другу лицом и взялись за руки. Начался завершающий этап. Хуа Чэн почувствовал, как халат слетает с его плеч, оседая на холодном полу возле стоп. Голый, лысый, изувеченный, он делает шаг навстречу бьющему с улицы свету. Навстречу беснующейся толпе. Выйдя на начало аллеи, в другом конце видит Се Ляня, и у него перехватывает дыхание, а сердце падает вниз. Се Лянь ступает тяжёло, шатается и дрожит. Из носа течёт струйка крови. Картинка впереди совсем размылась, превратившись в цветастую кашу. Звуки доносятся, будто он плывёт глубоко под водой. Сбоку слышится чей-то возглас, пара секунд — в бок врезается что-то острое, царапает кожу и отскакивает. Хуа Чэн дёргается, чуть не срывается на бег, но ступни будто окутывают раскалёнными цепями — особо смелые зрители решили пустить в ход хлысты. Он стискивает зубы, старается не обращать внимание на боль. Лишь бы дойти, лишь бы Се Лянь не сдался. Они почти у цели. Се Лянь чувствует, как в плечо, затем бедро прилетает очередной камень. Он шипит, но продолжает идти. Почти половина пути пройдена. Он еле различает Хуа Чэна, идущего ему навстречу. Главное, что идёт. Ещё немного, и этот ад закончится. Воздух рассекает свист хлыста. Спину будто вспарывают. Се Лянь выгибается, хрипит и падает на колени. Ещё один удар хлыста. Он утыкается лбом в пыль под ногами, еле делает вдох. — ВСТАНЬ! — раздается отчаянный крик. — НЕ СМЕЙ СДАВАТЬСЯ! — кричит Хуа Чэн. — СЕ ЛЯНЬ! Фэн Синь стискивает челюсть, слышится мерзкий хруст. Толпа на трибунах беснуется, заходясь в экстазе от развернувшейся драмы. Се Лянь с трудом поднимается на ноги. Перед глазами почти темно. В ушах громко стучит кровь. Но он слышит его. Он идёт на его голос. Шаг. Еще шаг. Се Лянь наступает на ступеньку пьедестала. Хуа Чэн следует за ним, уже не кричит, но говорит так, чтобы его слышали. Се Лянь протягивает руки, и чувствует грубые бинты и касание чужих мизинцев. Лоб обжигает — им ставят клеймо Обители Подводного урагана. Последнее, что слышит Се Лянь, перед тем как темнота поглощает его, как мягкий и тёплый голос произносит: — Мальчики мои, вы справились… Толпа разочарованно ухает. Му Цина мутит, ещё немного, и его вывернет наружу. Он прикрывает рот рукой и сквозь толпу проталкивается к выходу. С другой стороны, за ним следует Фэн Синь. Му Цин забегает под трибуны, хватается за стену, содрогаясь от спазмов. Пытается глубоко дышать. На спину ложатся тёплые ладони, нежно гладят. — А-Цин, всё закончилось. Они справились, — Фэн Синь говорит так спокойно, будто они только что не потеряли близких друзей. Му Цин не справляется с очередным спазмом, сгибается и блюëт, пачкая свои и чужие сапоги. Его мягко придерживают, не давая упасть, откидывают волосы назад. Сплюнув мерзкий сгусток, он поднимает глаза на Фэн Синя, видит кровь на губах, хмурится, тянется пальцами. — А-Синь, у тебя кровь. Фэн Синь сплëвывает, вытирается рукавом и улыбается — все зубы окрашены красным. Он смотрит на испуганные глаза напротив и, не найдя что ответить, просто целует человека, что один остался в этом мире родным и любимым. — Стой, — отталкивает его Му Цин. — У меня рот грязный. — Плевать, — коротко бросает Фэн Синь и снова целует Му Цина. — Что значит плевать? — Му Цин упирается руками ему в грудь. — Да хоть наблюй мне в рот, плевать, потому что я люблю тебя, — Фэн Синь сбрасывает чужие руки со совей груди, обхватывает Му Цина за шею и впивается в губы. — А-Синь, зачем? — между поцелуями спрашивает Му Цин. — Потому что я хочу тебя любить. Потому что ты придаëшь мне сил бороться с этим миром. И по своей воле я никогда и никуда тебя не отпущу!