К Новому Свету

      Поначалу дело казалось выгодным, но на исходе второго месяца Леви понял, как сильно обманулся. Заплатили ему хорошо, вот только по плану скитания давно должны были закончиться, а Леви все еще бродил по лесам и занимался не пойми чем, вместо того чтобы радостно пропивать аванс в каком-нибудь портовом городишке.  К тому же, начался сезон дождей, а ночевать чаще приходилось под открытым небом. Одежда не просыхала, царапины и порезы не заживали, после заката одолевал холод, от которого негде было спрятаться. Леви радовался, когда его маленькому отряду удавалось засветло набрести на заброшенную индейскую деревню и провести ночь под крышей пустующей хижины, но обычно они спали на влажном хворосте, наспех соорудив навес из плащей.               Леви не думал, что путешествие настолько затянется, но винить в своих бедах мог лишь себя. Соглашаясь выступить проводником, он не задал ни единого вопроса, только потребовал аванс. Леви провел в сельве Юкатана не один год и знал ее, как родную. Его не пугали ни дебри, ни индейцы, ни хищники. Он верил, что в одиночку выберется из любой западни. За подопечных Леви поручиться не мог, но не сильно переживал по этому поводу: аванс уже был получен и ждал в надежном месте. Леви было даже на руку, случись какая беда, ведь так он мог бы сразу вернуться домой и не брать грех на душу. Откровенно говоря, он надеялся, что беда случится и изначально был готов тому посодействовать. Однако второй месяц подходил к концу, сезон дождей был в самом разгаре, а странное путешествие всё продолжалось. Леви, вопреки своей натуре, вдруг проникся теплыми чувствами к чудным спутникам и уже не помышлял о бегстве даже в минуты великого уныния. Дело было не в том, что он много времени провел в обществе праведников, ранее Леви также считал себя каким-никаким христианином: молился, когда становилось особенно тошно или, представить трудно, слушал проповеди, когда усталые ноги приводили в храм. Причина внезапной верности была более низменной. Она росла и крепла день за днем и корни ее, возможно, брали начало еще в столице.               Три францисканских монаха прибыли к епископу в начале апреля. По слухам, в Мехико их привело личное поручение Папы, но никто не знал, какое именно.               – Будут крестить дикарей, — говорили в городе.       Вывод напрашивался сам собой, ведь миссионеры прибывали постоянно, а здешней Церкви их до сих пор не хватало и приходилось наспех привлекать самих же индейцев, едва заучивших крестное знамение. Епископ только открыл первую библиотеку и пытался организовать подобие европейских школ хотя бы для местной знати, но пока все это было хаотично и неуклюже. Жития святых как будто увлекали индейцев, но тут же странным образом они переваривались дикой природой Новой Испании и обретали первобытные, языческие очертания. Сам епископ, несмотря на энергию и ум, порой терялся. Индейцы то наотрез отрекались от его Бога, то бежали наперегонки с рассказами о Его чудесах. Особенное смятение у епископа вызывало строительство церкви на холме, где недавно располагалось капище. Некий новокрещенный ацтек Хуан Диего примчался к священнослужителю с охапкой цветов, завернутых в кактусовый плащ. Мужчина клялся, что сама Дева Мария явилась ему на том холме и в качестве чуда оставила на месте своего явления розовый куст.       — Взгляните, господин епископ, на ткани отпечатался лик Богоматери! – ацтек развернул ткань.       Епископ долго всматривался в мокрые пятна на куске индейского плаща, но упорно не видел в разводах человеческих черт. Да и цветы, закутанные в ткань, едва ли были розами. Их мелкие красные лепестки уже начали осыпаться, но толстые и гладкие тропические стебли не могли принадлежать настоящим розам. Епископ печально взглянул на воодушевленного Хуана Диего. «Разве может этот мужчина знать, как выглядят розы?» — подумал священнослужитель. Затем он вздохнул устало и заключил, что на холме действительно случилось чудо. Индейцам нужны были чудеса, чтобы укрепить веру. В противном случае, труд епископа сочли бы напрасным и на его место назначили бы другого человека, а допустить этого он не мог, так как слишком хорошо знал, что делает с людьми вседозволенность здешних земель. Не каждый мог совладать с искушением. К тому же, в эти неспокойные дни вопрос об его отставке не просто висел в воздухе, а уже был решен и лежал на письменном столе, скрепленный королевской печатью. Епископа ждали в Испании, а он все тянул с отъездом, надеясь на перемены в настроении правителя и ссылаясь на недомогания, мешающие ему отплыть немедленно.               Догадка о миссионерской цели как будто подтвердилась, когда монахи завели разговор о походе вглубь сельвы Юкатана, но что-то не вязалось. Слишком много тайны было вокруг трёх молчаливых мужчин.               Брат Эрвин. Брат Моблит. Брат Ханс.               — Епископ приказал приставить к ним охрану, — сказал Кенни поздним вечером, когда хмельные гости покинули его дом, и остался только Леви, родной племянник.       — Тц! Еще бы, — отозвался Леви из темного угла. – Только никакая охрана их не спасет, если сунутся подальше в лес. Поговаривают, что братья собрались к Монтехо. Индейцев там, что гнуса на болоте.       — Странность в том, что братцы не хотят охраны.       — Знали мы таких. Прут к дикарям с одной только Библией. Хрен знает, во что сами верят. То ли думают, что Бог защитит, то ли в Рай торопятся и сдохнуть хотят, как святые мученики.       — Кто ж разберет этих монахов? От поста и воздержания у любого крыша поехать может. Видал их брата Ханса?       — У которого обет молчания?       — Того самого. Молчит и чего-то себе под нос хихикает. Вдобавок лохматый, будто сам индеец. Точно сумасшедший или блаженный.       — Все одно.       — Верно.       Кенни помолчал немного, покрутил в руке деревянный стакан, на дне которого плескался дрянной разбавленный ром.       — Не хочешь к ним наняться? – спросил он вдруг.       Леви сначала вздрогнул, а затем фыркнул.       — Если надоел тебе, так бы прямо и сказал. Свалю без разговоров. Места тут полно.       — Монахи хорошо платят. Чертовски хорошо. Вот только нанимать отряд они не хотят. Говорят, что толпа солдатни им не нужна, мол, там, где солдатня, там разврат и ругань. Епископ уговорил их нанять хотя бы проводника при оружии из европейцев.       — Вот и шел бы сам.       — Я не прошу тебя охранять этих несчастным. Возьми аванс, заведи их в какое-нибудь болото и возвращайся. Наверняка, в папских котомках есть чем поживиться.       — Не сильно жирно будет убивать людей, за которых сам епископ просил?       — Плевать, кто за них просил. Это тебе не Испания. Примкнем к другому гарнизону, и никто не заметит. Знал бы ты, сколько имен я успел здесь сменить, пока ты чистил карманы на рынках. К тому же, поговаривают, что король отзывает нашего Хуана.               В тот вечер Леви только пожал плечами и назвал Кенни спятившим стариком. Ночью, пытаясь заснуть под крики тропических птиц и пьяную ругань на тупиковой улочке, он еще раз все обдумал и решил, что с дядей точно пора проститься. Очевидно, Кенни наскучил угрюмый родственник, поэтому стоило ждать подвоха.               Так Леви решил, что уйти с монахами в сельву – неплохой предлог, чтобы расстаться с дядей по-хорошему. Само собой, долго бродить по непролазным лесам с молчаливым братством Леви не собирался, но и избавляться от миссионеров не спешил. Он хорошо знал места и был уверен, что сможет сбежать в любой момент, поэтому решил пока понаблюдать за монахами из чистого любопытства.               Через два дня после ночного разговора с Кенни Леви с братьями сели на корабль, идущий на Кубу, чтобы поскорее оказаться на Юкатане. Из-за стычек с индейцами капитан судна не планировал приставать к берегу, о чем предупредил монахов еще в порту. Те позаботились и заранее купили лодку. Их высадка то ли прошла незаметно, то ли не вызвала опасений у береговых племен. По крайней мере, град ядовитых стрел не обрушился на отряд в первые же минуты на суше, когда прилив принес лодку к затопленным кустарникам. Начало долгого пути ознаменовало иное: где-то вдалеке раздался пушечный выстрел, и облако птиц взметнулось над ветвистыми кронами.       – В лесу идет война, – сказал Леви. – Не вовремя вы сунулись. Поговаривают, индейцы хотят вернуть себе Чичен-Ицу. Слыхали про такую?       Брат Эрвин кивнул.       – Ты проводник, вот и проведи нас вглубь такими дебрями, в которые ни один испанец не полезет.       Леви с усмешкой принял вызов.               На первый взгляд в занятиях трёх мужчин не было ничего примечательного. Шли они часто в тишине, прислушиваясь к крикам обезьян, хрусту веток, птичьему гомону и звукам дальних боев; дважды в день делали привал, кипятили воду, ели кукурузную кашу, сухие лепешки и вяленую рыбу; брат Моблит и брат Эрвин иногда увлекались разговорами, но речь в них шла исключительно об апокрифических текстах и совсем уж не понятных для Леви трудах древних греков или арабов; брат Ханс, верный своему обету, в беседы не вмешивался, но иногда и вправду посмеивался. Часто брат Эрвин вскидывал руку вверх, и маленький отряд тут же останавливался. Когда это случилось впервые, Леви решил, что его спутник каким-то чудом раньше него почуял опасность, но оказалось, что дело в другом. Брат Эрвин действительно видел больше, чем Леви или другие монахи, но интересовали его не индейцы, присматривавшие за путниками из зарослей, а какие-то пустяки, вроде крупной бабочки или пестрого цветка. Растения, которые монах находил интересными, он срезал при помощи металлических щипцов и ножа. Брат Моблит тут же вкладывал их в книгу, и, пока брат Эрвин осматривал местность, брат Ханс, нацепив на нос маленькие очки, вносил на чистые страницы какие-то пометки. Леви не умел читать, но иногда разглядывал надписи. Сплетение округлых букв казалось ему витиеватым узором. Он догадался, что монахи собирают гербарий. Это слово было знакомо Леви, поскольку миссионеры порой баловались подобными занятиями, но было удивительно наблюдать за этим почти детским занятием посреди леса, охваченного войной.               Братья мало разговаривали со своим проводником. От Леви требовалось только вести их на запад, минуя крупные индейские поселки и удобные обзорные точки, на которые могли покуситься испанцы. Сам Леви тоже не спешил заводить бесед, полагая, что говорить им в общем-то не о чем. У Леви в запасе был некоторый арсенал сальных шуток и баек о былой боевой славе. Свой точный возраст мужчина не знал, но был он еще достаточно молод и большую часть жизни провел в скитаниях, многое повидав. Его родная деревня на краю Окситании подчистую вымерла от чумы, а сам Леви, будучи юнцом, чудом избежал общей участи и ушел после с блудным дядькой куда глаза глядят. С тех пор он то бродяжничал в одиночестве, то снова сходился с Кенни, то прибивался к какой-нибудь шайке. В Новом Свете Леви провёл почти треть жизни и находил это место вполне приятным. По крайней мере, здесь он не голодал, и работа всегда была. Те, кто знал Леви, говорили, что он сын ведьмы, потому чума его не тронула, а все ядовитые индейские стрелы пролетели мимо.               Чутье подсказывало Леви, что его житие не подходит для монашеских ушей. Только изредка он открывал рот, чтобы предупредить о болоте или близкой опасности.               Сколько бы они не петляли по сельве, индейцы повсюду преследовали их, но держались на расстоянии.       — Нам повезло, что наш проводник мало спит, — сказал в один из вечеров брат Эрвин. – На ночь хватает двух караульных.       Ужин только закончился, солнце уже село, и лес погрузился во мрак. Эрвин склонился над ручейком и, закатав длинные рукава рясы, чистил пучком мха деревянные тарелки. Костер почти догорел. Брат Моблит поджег несколько лучинок для фонарей, которые брат Эрвин всегда расставлял по периметру ночной стоянки. Фонари отчего-то пугали Леви. Их вид не подобал монахам. Из-за резных узоров в латунных стенках фонари отбрасывали на кусты и деревья жуткие тени, похожие на демонические гримасы. К тому же, фонари эти ставились на ось и приходили в движение от малейшего дуновения ветра. Хотя воздух в сельве чаще был тяжелым и застывшим, иногда в чащу все же пробирался слабый ветерок, от которого пробивал озноб. Ощущая на себе дыхание леса, Леви невольно думал о духах, что усиливало его впечатление от фонарей. Лес никогда не смолкал полностью. В нем все время что-то шевелилось, шуршало, посвистывало, стонало, и под это жуткое хоровое пение на кустах и стволах плясали демонические силуэты.       — Господин Леви, отчего же вы бодрствуете по ночам? – спросил брат Моблит.       Леви пожал плечами. Он и сам не знал, почему так плохо спит. Может быть, от того, что порой ему снились изуродованные чумой тела односельчан, среди которых была его некогда прекрасная мать. Может быть, беспокоили люди, погибшие от его руки. Путь Леви никогда не был праведным, но он старался не думать об этом много. Бывало даже, он исповедовался какому-нибудь сельскому священнику, только легче от этого не становилось. Стены храмов часто покрывали фрески со сценами адских мук, и это было для Леви величайшим стимулом как можно дольше не умирать.       — Должно быть нашему проводнику есть что скрывать, — сказал брат Эрвин, подсев к своим спутникам. – Возможно, он молчит для нашего же блага.       Леви взглянул на брата Эрвина исподлобья. Именно в этот момент на лицо монаха упал отблеск от дьявольского фонаря, и его ясные, голубые глаза, вспыхнули огнем.               По договоренности первым караулить остался брат Моблит. Леви расстелил поверх мягкого мха свой плащ, положил под голову мешок и попытался уснуть. Прежде ему приходилось не раз ночевать в сельве, и порой он сутками бродил в одиночестве меж индейских троп. Сейчас рядом были люди, но Леви понимал: случись нападение, рассчитывать на них не придется. Поэтому он долго лежал, наблюдая сквозь ресницы за игрой света и тени на белесой коре могучего дерева.       Шелест страниц говорил о том, что брат Моблит коротает свою вахту за чтением. Брат Эрвин крепко спал, Леви слышал рядом его медленное, ровное дыхание. В конце концов проводника также сморил сон. О покое, однако, речи не шло. Леви мучили тревожные, больные сны, в которых фонарные демоны вдруг превращались в разрисованных индейцев, бегущих на него со всех сторон. Они размахивали дубинками, усеянными обсидиановыми зубьями, но почему-то рубили на части друг друга. Вся поляна уже была залита кровью, а бойня никак не прекращалась. Леви стоял в центре, держа наготове арбалет, но никто не нападал на него. Дикари сами рвали себя на части, ломали ребра, чтобы добраться до живых сердец, крошили черепа, чтобы вынуть мозги…               — Прохладно сегодня.       Леви резко открыл глаза, но не пошевелился. «Кто это сказал?» — пронеслось в его голове. Голос явно принадлежал женщине.       — Тш, наш конкистадор спит чутко, — чуть слышно ответил брат Моблит.       Леви услышал смех брата Ханса. В ночи он звучал как колокольчик на ветру.       — Погрей меня.       Голос, несомненно, принадлежал женщине. «Мерещится, — решил Леви. – Я еще сплю». За шорохом ткани последовал звук, который Леви не спутал бы ни с чем, пусть даже не слышал его уже очень давно.       Поцелуй. Влажное скольжение губ.               Наутро Леви по-новому взглянул на брата Ханса, и короткому обману пришел конец. В отряд прокралась женщина. Тощая, угловатая, лишенная всякой грации, но женщина. К тому же, брат Моблит знал ее тайну и очевидно был в нее горячо, не по-монашески влюблен. От того брату Эрвину приходилось быть все время начеку, ведь кроме него никто не искал в этой сельве чудес Нового Света. Взгляд брата Моблита был обращен на одну лишь даму сердца, а та, в свою очередь, едва ли что-либо видела без маленьких складных очков.       «Знает ли брат Эрвин? – спросил себя Леви. – Должен знать. Как скрыть такое? Они ведь плыли на одном корабле из Европы. Или нет? Я даже не знаю, откуда они. От Папы, но на римлян не похожи. Только говорят меж собой на итальянском языке».       Леви не учился в школе. Пару раз из любопытства заглядывал в индейские классы, но дети местных вождей уже сильно опережали его в чтении и письме. Однако, не умея читать и писать, Леви говорил на нескольких языках, пусть не бегло, но вполне сносно. Странствия научили его многому, и он распознавал чужеземный акцент.       — Откуда вы родом? – спросил прямо Леви, так как устал теряться в догадках.       Подходила к концу третья неделя скитаний, и потихоньку стена между монахами и проводником начинала истончаться.       — Из разных мест, — ответил брат Эрвин. – Швеция, Фландрия, Нормандия – все с севера. А откуда ты родом?       — Из Лангедока, — сказал Леви, — или из Испании. Наверное, я уже местный.       — Ты очень хорошо знаешь лес. Не человек, а карта троп.       — Я много времени бродил по нему.       — Видел океан по ту сторону?       — Видел. Я все здесь видел.       — А далеко ли отсюда до Тайясаля?       — Недалеко, если не прятаться. Но зачем вам? Все равно близко не подпустят.       — Как знать. Я бы попытал удачу.       — Тайясаль — крепость, а вы просили вести вас мимо их городков.       — Индейцы либо ненавидят нас, либо мимикрируют…       — Как вы сказали?       — Подражают нам. Мне хотелось бы увидеть город, в который еще не проникли нашли люди. К тому же, я уверен, что в стенах своей крепости индейцы будут уверены в себе, и страх с ненавистью не омрачат наш диалог.       — Вы знаете их язык?       — Как всякий миссионер. Я нахожусь в Новой Испании три года. В монастыре Тламаналько под началом нашего настоятеля мы изучали языки и культуру местных народов.       — Я думал, вы прибыли недавно.       — Брат Моблит и брат Ханс сошли на берег в прошлом месяце, но мы успели достаточно познакомиться.       — Стало быть, вы тоже местный.       — Едва ли, — брат Эрвин улыбнулся. – Этот край для меня пока большая загадка.               Так состоялся первый настоящий разговор между монахом и Леви. Стена молчания пала. Только загадочный Ханс оставался верен своему обету.       Узнав, что брат Эрвин желает видеть Тайясаль, Леви сместил маршрут. Идея ему не нравилась. К тому же, они всё дальше уходили от испанских гарнизонов, и возвращение становилось всё сложнее.               Здешние края не были похожи на шумные портовые города и стремительно растущий Мехико. Мелодия сельвы складывалась из криков зверей и поскрипывания старых деревьев. Путники быстро перестали обращать внимание на естественные звуки, и тем сильнее их поразил громовой раскат аркебузы, раздавшийся, казалось, совсем рядом.       — Далеко, — сказал Леви. – В этом месте некого обстреливать.       Его слова успокоили монахов. Брат Моблит перекрестился и поднял глаза к просвету меж высоких крон, тем самым помолившись за упокой несчастной души.               Постепенно Леви привыкал к ночным фонарям, но его начинало беспокоить новое открытие – он ни разу не видел, чтобы братья молились по-настоящему. Они коротко крестились перед приемом пищи и отходя ко сну, но никогда не читали долгих молитв.       Лежа на боку и глядя на дьявольскую пляску теней, Леви думал о миссии его спутников. Кто же они? Зачем их послал сам Папа?       Теперь Леви часто замечал, что по ночам брат Моблит и брат Ханс никогда не дежурят в одиночестве. Он был уверен, что их совместное бодрствование бессмысленно, так как ни один из братьев (Леви было привычно звать их братьями в своих мыслях) не замечает ничего вокруг, покуда они рядом и вдвоем.       — Услышат, — шептал брат Моблит. – Разбудишь…       — Пускай! – горячо, но тихо отвечала та, что звалась братом Хансом. – Разве будет он нас судить? Сам грешен.       «Обо мне они? – думал Леви. – Да, грешен. А кто свят в этих краях?»               На следующий день отряд остановился у быстрой и узкой реки. Брат Эрвин тронул воду, набрал в ладонь, рассмотрел под солнечным лучом озерцо в широкой пригоршне.       — Недурно было бы помыться, — заключил он.       Брат Моблит с радостью избавился от потной рясы и раскинул ее на низких прибрежных кустах, чтобы та хорошенько просохла. Бледное тело молодого монаха покрывала мелкая тропическая сыпь, которой не было во время прошлого купания, но в целом он казался здоровым. Леви часто видел, как в походах конкистадоры запускают свои тела до страшного состояния. Вечно сырая одежда гниет прямо на них от грязи, крови и тропической влаги, кожа покрывается струпьями, в ранах селятся личинки. Не имея возможности полноценно помыться, Леви всегда старался брать с собой запасное белье и хотя бы сушить его у костра или на солнце.       Брат Эрвин достал из вещевого мешка два куска мыла и также начал раздеваться. Леви бросил взгляд на брата Ханса. Тот сидел в стороне и жевал зеленый стебель. Ни о каком мытье он явно не думал.       — Он посторожит нас, — сказал брат Эрвин, проследив за взглядом Леви. – Потом мы его посторожим. Не хотелось бы явиться к индейскому вождю с голым задом, если нас вдруг схватят сейчас.       Отговорка была нелепа. Леви предположил, что Эрвин все же знает тайну брата Ханса, но не стал спрашивать. Само собой, отряд индейцев без проблем возьмет их в плен, даже если брат Ханс успеет дать сигнал о приближении чужаков.       Убедившись, что женщина не смотрит в его сторону, Леви снял рубаху.       Вода в реке была холодной, но чистой. В ней почти не было растений, тут и там поблескивали стальные спины рыбешек, так и просившихся в руки.       Брат Эрвин протянул Леви кусок мыла, и тот принял его с благодарностью.       — Хорошее, — сказал проводник, принюхавшись.       — Брат Моблит купил в Кастилии.       Леви глянул на брата Эрвина и тут же отвернулся. Обнаженный монах стоял под солнечными лучами, и от них его белая кожа едва ли не светилась. Странным образом, тропическая сыпь не тронула это тело. Оно было чистым и ладным, как у итальянской статуи. «Такое тело не для монаха, — подумалось Леви. – Мускулы, как у воина». От постной пищи и миссионерских странствий брат Эрвин был естественно худощав, но не изможден и не тощ. Всего в нем было в меру, будто плоть его демонстрировала божественный замысел без излишеств и без изъянов. Леви невольно залюбовался прекрасным телом, но только исподтишка. Его собственная кожа сплошь была покрыта старыми и новыми шрамами.               Индейцев становилось все больше, но они по-прежнему не стремились нападать или заводить беседу.       — Вы видели раньше Чичен-Ицу? – спросил Леви.       — Нет, — ответил брат Эрвин. – Это рядом?       — Если сейчас свернем, то будем там к полудню, вот только на развалинах индейский поселок, а по соседству испанский городок. Вроде пока не воюют, но черт их знает.       Брат Эрвин шел рядом с Леви, опережая товарищей на пару шагов. Выслушав проводника, он обернулся и с вопросом посмотрел на брата Моблита.       — Я бы рискнул, — сказал молодой монах. – Пожалею, если не увижу.               На руинах древнего города и вправду жили люди. В отличие от индейцев, следящих за монахами из кустов, местные селяне сразу вышли навстречу. Эрвин обмолвился с ними парой слов и, видимо, успокоил. Коренастый мужчина, ростом даже ниже невысокого Леви, посмотрел на проводника с недоверием, что было справедливо, ведь за спиной того висел арбалет.       Монахи бродили по Чичен-Ице целый день, продираясь сквозь вьющиеся растения и колючие кустарники. Брат Моблит, видя изобилие настенных надписей и барельефов, готов был остаться в мертвом городе. Испанские укрепления стояли в стороне, но за весь день ни один конкистадор не вышел к монахам.       — Заберете меня на обратном пути, — предложил брат Моблит. — Попрошусь к нашим и потихоньку все здесь зарисую.       Леви увидел неодобрение во взгляде брата Ханса.       — Обратного пути может и не быть, — сказал брат Эрвин. — Чичен-Ица уже принадлежит Испании и никуда не денется. Будем держаться вместе, пока смерть не разлучит нас.               Так как солнце почти село, было решено дождаться рассвета на окраине руин. Одна из индейских семей пригласила путников к своему очагу и разрешила разместиться в хлипком сарайчике, где хранили общий рабочий инвентарь. Леви знал отдельные слова в языке местных племен. Его спутники говорили довольно хорошо. От того, что молчаливая компания временно пополнилась новыми лицами, вечер показался мужчине едва ли не праздничным. К тому же, его угостили свежими кукурузными лепешками и вареным мясом. Живот возликовал от жирной мягкой пищи.       Языковые познания брата Эрвина были настолько высоки, что отец индейского семейства даже рассмеялся от какой-то его шутки. Леви ощутил, как на подходе к сердцу застрял тяжелый ком. Он повзрослел и возмужал в Новом Свете, но почти все эти годы были потрачены на бесконечные карательные походы. Леви показалось, что впервые он слышит индейский смех. Никогда еще загадочные полуголые люди не казались ему такими близкими, как тем вечером.               Вскоре ужин закончился. Пора было отправляться спать, но брат Эрвин не спешил заходить в их временное жилище, а Моблит и Ханс куда-то запропастились.       — Нарвутся на беду, — сказал Леви, садясь подле Эрвина на каменную плиту. За день ее поверхность приятно нагрелась.       — Значит, такого воля Его, — ответил монах с улыбкой. – Пусть загоняют дьявола в ад, пока живы.       Какое-то время мужчины еще посидели рядышком молча, глядя на спящий поселок, а потом Леви снова заговорил:       — Этому городу повезло. Он умер до нашего прихода. Я видел, как громили Теночтитлан.       — Ты знаешь Кортеса?       — Знал. Наши дороги давно разошлись.       — Думаю, это к лучшему.       Леви кивнул, опустил взгляд и сцепил руки в замок.       — С ним было непросто…       Вдруг Леви словно прорвало. Он начал говорить и не мог остановиться. Он рассказал о разрушении индейской столицы, о густой крови, растекавшейся по швам меж каменных плит, о пылающих хижинах под пальмовыми крышами, о том, как падали воины от выстрелов аркебуз, о деревнях, где мужчины пытались защищать свои семьи жалкими дубинками, о сенотах, заполненных телами убитых, о горящих деревянных идолах, о бесконечном крике и плаче – Леви рассказал обо всем, что видел, и обо всем, что делал.       — Может быть, вы последний монах, которого я встретил в жизни, — закончил Леви.       — Выходит, это исповедь?       Леви кивнул.       — В таком случае, надеюсь, она облегчит твои сны.               Больше мужчины в тот вечер не разговаривали. Когда Ханс и Моблит вернулись, монахи ушли спать, а Леви остался дежурить. Внезапно, глядя на огонек фонаря, он вспомнил слова Эрвина.       «Дьявола в ад! – осенило Леви. – Как в той байке про блудливую монашку!» Мужчина невольно рассмеялся, и на его смех откликнулась только безымянная птица в чаще леса.                       В одну из ночей, когда сезон дождей только набирал силу, путникам посчастливилось переждать ливень в пустой хижине. Леви слышал, как брат Моблит и брат Ханс выскользнули за дверной проем. Боясь отходить далеко, они укрылись в соседней лачуге, и даже шум дождя не смог скрыть их сладострастных стонов от долгожданного соития. Леви мог бы удивиться, откуда в них берутся силы после изнурительной дороги, но он был еще достаточно молод, и кровь его не успела остыть. Он понимал, как порой вожделение способно едва ли не вернуть из мертвых. Сам Леви, бывало, возвращаясь из похода и надеясь на длительный отдых, с легкостью забывал об усталости, стоило любимым рукам коснуться его плеч. При всей внешней грубости и холодности внутри он был чувственным и до стыдного мягким. За способностью горячо любить скрывался один из многих его грехов, ведь огонь в его сердце могла разжечь лишь мужская ласка.               Леви знал, что многие товарищи по оружию предаются по ночам запретной любви. Женщин не хватало катастрофически. Индейские красотки часто бывали несговорчивы и избирательны. Некоторые европейцы, в свою очередь, брезговали их экзотической наружностью, но с легкостью принимали однополую близость. Леви с юности знал, что подобное запретно и грязно, но здесь, в Новом Свете, содомский грех казался ему достойной заменой насилию, которое неизбежно царило в захваченных деревнях.       За годы, проведенные на земле индейцев, Леви сменил несколько любовников. Не потому, что был распутным или легкомысленным. Просто здесь было слишком много легких способов расстаться с жизнью. В мыслях Леви с насмешкой называл себя черной вдовой и хоронил очередного возлюбленного, если удавалось найти его тело.               Брат Эрвин пошевелился на своей лежанке, и по дыханию Леви понял, что мужчина не спит.       — Дождь не закончится завтра, — сказал Леви, чтобы отвлечься от звуков в соседней хижине.       — Знаю. Ливневый сезон. Прости, но мы не могли выйти в другое время.       — Почему?       — Моя судьба такова, что я не властен более над собственной жизнью. Если велено выйти в сезон дождей, я пойду. Если велено сгинуть в индейской глуши – сгину.       — Почему? – снова спросил Леви.       — Если бы я не согласился на эту службу, то давно сгорел бы на костре. Папа даровал мне жизнь, но она принадлежит Папе. К несчастью, в Риме не знают о сезоне дождей.       — На другом краю земли вы могли бы начать новую жизнь. Здесь никто не узнает о вашем долге.       — Мне не нужна новая жизнь. Мне дали крест, и я донесу его до конца.       — А ваши братья?       — Такие же проклятые грешники. Нам одна дорога – вперед, в ад.       — Разве миссионеров ссылают в эти края? Я думал, что они рвутся сами, чтобы спасти заблудшие души дикарей.       — Мы не миссионеры. Расстриги, отлученные, еретики. Папа послал нас сюда, чтобы мы были его глазами. Отчеты миссионеров прекрасны на бумаге, но порой вера ослепляет их. Наша задача – показать мир индейцев без осуждений и интерпретаций… Без попыток объяснить все при помощи Библии.       — Значит, вы не монахи?       — Одному Богу известно, кто мы теперь.       — Но вы веруете?..       — Как и каждый на этой проклятой земле.       Мужчины помолчали немного. Тьма была непроглядна. В такую погоду любой враг мог подкрасться незаметно, а брат Эрвин, как назло, не выставил фонарей. Леви привык к их страшным теням. Ему казалось, что демоны охраняют его. Сквозь ливень раздался стон высшей точки блаженства. Леви тяжело вздохнул.       — Не завидуйте, — усмехнулся брат Эрвин. – Я наблюдал за вами и понял, что вы в любом случае вернетесь в Веракрус живым. Им, возможно, дарованы последние дни счастья.       — Вы знали про них?       — Мне было письмо, где в подробностях рассказывалось об их грехах и прочих деяниях. Полагаю, любовь настигла их во время долгого плаванья, что соответствует логике, ведь эти двое были подвержены схожим еретическим идеям. Возможно ли удержаться обреченным от взаимности, когда их одолели одни и те же искушения?       — В чем же их ересь?       — Они посягнули на незыблемое устройство мира. Открыли пути движения небесных светил.       — Непонятно.       — Это сложно объяснить, но, если Господь милостив к нам, у нас в запасе немало ночей для разговоров.       — Я знаю, что сеньор Магеллан доказал своей жизнью шарообразность мира.       — Не мира. Лишь одного из миров.       Разговор прервался, так как в проеме показался промокший и счастливый брат Моблит.               Несмотря на тяготы погоды и петляющий маршрут, путники продвигались достаточно быстро. Коллекция бабочек и растений пополнялась. После заката брат Моблит в свете фонаря делал зарисовки карандашом, так как боялся, что вода попортит чернила. Когда дорога заводила отряд в очередную выжженную деревню, брат Эрвин долго обследовал хижины, и к ночи перед братом Моблитом лежала целая гора расписной посуды и маленьких домашних идолов, вырезанных из дерева, кости и камня. Тащить все эти занимательные вещицы с собой было тяжело и нелепо, потому брат Эрвин довольствовался рисунками.       Леви узнал в идольских лицах гримасы, вырезанные на стенках крутящихся фонарей.       — Вы специально так сделали? – спросил он брата Эрвина, поднеся для наглядности остывший фонарь. – Чтоб индейцы думали, что нас охраняют их боги?       Брат Эрвин пожал плечами.       — А получилось? – спросил он в ответ.       — Выходит, что так.               Леви вел монахов одному ему известными тропами. Карта в его памяти была точнее любых существующих на пергамене или бумаге. Он больше не думал о том, как сбежать и оставить братьев посреди болот, которых, по мере приближения к Тайясалю, становилось все больше. Причина его внезапной верности была, как говорилось вначале, по-человечески низменна – он очаровался.       Брат Эрвин был красив и рассудителен. Ни разу Леви не увидел на его лице даже тени уныния или отчаянья. Он шел вперед, не ведая усталости и сомнений. Он был одновременно мужествен и мягок, чего Леви никогда не находил в прежних любовниках. Временами проводник заводил разговор о каком-нибудь пустяке лишь для того, чтобы еще раз услышать приятный уху голос монаха. Как ребенок радуется сказкам перед сном, так Леви радовался, когда после ужина брат Моблит увлекал своего товарища в беседу о неведомых открытиях восточных мудрецов. На любой вопрос молодого монаха брат Эрвин находил ответ, если не точный, то, по крайней мере, стройный в своей сути, убедительный.       Безответная влюбленность то грела душу, то обдавала ее могильным холодом. Каждый дорогой сердцу Леви человек погиб раньше срока. Смерть всегда шла под руку с его любовью, и, хотя брат Эрвин не подозревал о чувствах угрюмого проводника, он, вероятно, уже был обречен.               Через несколько дней в сплетении бурной растительности блеснуло серебром озеро Петен-Ица, колыбель неприступного Тайясаля.       День выдался на удивление ясный. Брат Эрвин приказал сделать привал на берегу, но подальше от стен города. За обедом братья и Леви любовались ровными белыми стенами и верхушками храмов-пирамид.       — Ты можешь остаться здесь, — сказал брат Эрвин, обращаясь к Леви. – Условимся, что несколько дней ты подождешь нас, а после, если нас не будет, вернешься в ближайший гарнизон и отправишься домой.       Эрвин положил перед Леви тяжелый мешок с монетами.       — Это остальная часть платы.       — Тайясаль – ваша конечная цель? – спросил Леви.       — Нет, но, несомненно, самая сложная.       — А где же конец вашего пути?       — Я хотел бы дойти до океана по ту сторону, но не рассчитываю сильно на такую удачу.       — Как же вы дойдете без проводника?       — Не боясь и не унывая, ибо Господь, Бог наш, будет с нами, куда бы мы ни пошли.       Леви долгим взглядом посмотрел в лицо брата Эрвина, будто пытался понять, шутит тот или говорит серьезно. Монах улыбался, но без насмешки.               Еще несколько дней отряд бродил вокруг озера. На этот раз никто не прятался от индейцев. Напротив, брат Эрвин сам с энтузиазмом заговаривал с ними при любой возможности.       — Я хочу добиться приглашения, — объяснил он Леви свое промедление.       — Есть успехи?       — Мою просьбу передали правителю, но он пока не принял решение.               Время тянулось. Монахи заняли пустой дом на краю болота. Теперь общение с индейцами стало будничным и привычным. Дьявольские фонари остались в прошлом. Местные жители без страха подходили к ветхой хижине, говорили о чем-то с братьями. Иногда Леви слышал ругань, иногда – смех. Спустя пару дней он понял, что ругань была напускной игрой. Индейцы не выказывали никакой озлобленности. Край был тихим и спокойным. Шум битв остался в стороне.       — Быть может, они ждут особого дня, чтобы принести нас в жертву на каком-нибудь кровавом празднике, — предположил без всякого страха или печали брат Моблит.       — Возможно, — спокойно согласился брат Эрвин.       Леви взглянул на Ханса. Загорелое лицо было омрачено беспокойством, но волновала его явно не собственная участь, а будущее возлюбленного.               Берега озера были богаты на природные и рукотворные сокровища. Порой, когда дождь прекращался, братья уходили довольно далеко. Их гербарий быстро пополнялся, рисунки все легче выходили из-под карандаша Моблита. Леви мучился, сам не зная от чего. Он никогда прежде не жил так долго и близко с индейцами. Его тревожила их будничная мимика, непонятные шутки, детские игры, то, как кокетливо смотрела на вечно смущенного брата Моблита одна молоденькая девушка в нефритовых бусах. Ее откровенные заигрывания были прерваны братом Эрвином. Он сообщил ей что-то, от чего лицо девушки сделалось на миг печальным.       — Сказал, что сердце брата Моблита служит нашей сестре, — пояснил Эрвин для Леви. — В первые годы здешние власти по настоянию короны устраивали праздники в честь прибытия монахов, чтоб показать индейцам, с каким уважением стоит относиться к священнослужителям. Девушка родом с севера и была на таком празднике в детстве, потому заинтересовалась нашим Моблитом. Она сирота и готова стать второй женой, если сестра заняла место первой.       — Не странновато ли звучит – сестра Ханс? — усмехнулся проводник.       — Ее зовут Ханджи. Можешь звать ее теперь так.       — И что же, обет молчания тоже был обманом?       — Как еще скрыть женскую природу? Сам понимаешь, что монахиням пока не место в этих краях. Скажи кому, что в монастыре появилась женщина, ей проходу не дадут.       — В таком случае, спасибо за доверие, — благодарность Леви тоже произнес с усмешкой.       — Стоило внести ясность раньше, но мы думали, что ты сбежишь, как только заведешь нас куда подальше.       — Оскорбляете, брат Эрвин.               Когда все покровы окончательно спали, брат Моблит и сестра Ханджи перестали таиться. Теперь они были одинаково неразлучны ночью и днем. Эрвин, чувствуя свою неуместность, не стремился звать их с собой в вылазки до очередной храмовой стены или старого дерева, населенного диковинными жуками. Теперь только Леви бродил с ним по высокой траве, таща за плечами мешок с тетрадями и справочниками. Он был немало удивлен, обнаружив, что весомую часть поклажи монахов составляют книги.       — Многие местные растения и животные похожи на те, что мы встречали в Старом Свете, — пояснил брат Эрвин. – В книгах хранится все, что не умещает моя память.       — Здесь много странных зверей, — сказал Леви. – Я не видел таких в Европе. Есть тут, например, свиньи с длинными носами.       — Ты говоришь о тапирах.       — Всему-то у вас есть название.       — Вовсе нет. На самом деле, почти каждая травинка и букашка, которую ты встретишь на своем пути, для меня безымянна. Индейцы дали им имена, но для нас, непрошенных гостей, все это ново.               Следуя за братом Эрвином по узким тропам меж топей, Леви думал о том, как славно было бы примкнуть к монахам, бродить месяцами в лесах, любоваться жизнью букашек, слушать индейские сказки. Его разум, пребывавший в вечном беспокойстве от обилия опасностей, вдруг погрузился в приятные грезы. Мир перестал быть враждебным. Леви почти забыл других миссионеров, встреченных им ранее. Забыл спятившего монаха, так сильно впечатлившегося видом деревянных идолов, что топор сам бросился в его руки и порубил на щепки трех истуканов прямо на глазах у перепуганного племени. Из памяти Леви исчезла сцена, в которой один из индейцев, выйдя из оцепенения, схватил дубину и раскроил пополам череп монаха, подобно тому, как тот разрубил образ его божественного покровителя, а после, в ответ на кровопролитие, безусый испанский паренек спустил собак. Индеец не успел добежать до края капища, когда свора настигла его, повалила на голый песок и начала рвать.       То забытое ныне воспоминание относилось к далеким дням конца юности Леви. С тех пор многое изменилось. Идолы и свитки с индейскими легендами пылали в огромным кострищах на площадях Мехико, и сам епископ давал благословение на сожжение языческого прошлого диких земель. Леви видел его во время прошлогодней церемонии, на которую согнали народ со всех окрестных деревень. Хуан де Сумаррага стоял на деревянном помосте, алое пламя освещало в сумерках его усталое лицо и скорбно поджатые губы. Епископ ушел раньше, чем огонь завершил свое дело.               Бесконечные ливни вдруг стали походить на летние дождики родного Лангедока. Капли сверкали на сочных травах, как стеклянный бисер на платье принцессы. Леви шел за братом Эрвином, слушал его рассказы и все глубже влюблялся, то ли в монаха, то ли в весь божий свет.       — Индейцы во многом разбираются лучше нас, — проговорил Эрвин. – Я считаю Библию мудрейшей из книг, но в неправильных руках она становится оружием против человека. Кто-то думает, что в ней есть ответы на все вопросы, а кто-то видит в Библии лишь ключ к ответам. Долгое время считалось грехом проникать в целостность человеческого тела, и это сильно вредило нашей медицине. Я полагаю, что вскрытие трупа – не более, чем акт познания Божьего замысла. Всякая наука – служение Ему.               Порой брат Эрвин будто размышлял вслух, и Леви не улавливал сути сказанного.       — О чем вы говорите с индейцами? – спросил он как-то. – С вами они веселы и открыты.       — Я прошу их научить меня мудрости. Во всех уголках света люди любят больше всего давать советы, и меньше всего – их слушать.       — Вы находите их советы полезными?       — Несомненно. Им виднее, как жить в этих краях.       Леви опустил взгляд.       — Когда я только прибыл сюда, мне сказали, что индейцы – не люди. Наш капитан говорил, что у них и души-то нет.       — Но теперь ты видишь, что они неотличимы от нас? Они не наивные дети, а мы не всезнающие родители. Их жестокость не страшнее нашей, просто имеет иную оболочку.       Леви пришлось побороть внутреннее сопротивление, чтобы кивнуть в ответ.       — Когда нас впустят в город, я отдам тебе наши книги с записями и гербарии, — проговорил Эрвин, отставив беспечный тон. – Если мы не вернемся, доставь их в монастырь Тламаналько. Там трудится брат Бернардино из Саагуна. Несмотря на молодые года он мудрейший из людей, встреченных мною когда-либо, и сумеет распорядиться нашими находками с умом.       — Вы не верите, что индейцы выпустят вас обратно?       — Я допускаю любой исход.       — Стоит ли тогда рисковать? Идемте дальше, к океану.       Брат Эрвин покачал головой.       — От океана до океана эти земли истоптаны твоим грозным покровителем и моими братьями. Я надеюсь найти в Тайясале ответы, которых больше нет нигде.               Даже в ясные дни лес не успевал просохнуть. Капли падали с деревьев в прозрачные озерца многочисленных луж, заполнивших мшистые западины. Вода в болотах поднялась. Хижину пришлось перенести повыше и подальше от озера, но даже с нового места был виден неприступный индейский город.               Леви всегда просыпался рано, но утром следующего дня брат Эрвин разбудил его еще раньше. Солнце не успело подняться из-за горизонта, но небо было светлым и ясным.       — Идем, — позвал тихо монах, потрепав Леви за бок. Это был едва ли не первый раз, когда брат Эрвин коснулся его.       Трава тонула в низком тумане, воздух был особенно свеж. Над Тайясалем поднимались первые змейки дыма от домашних очагов, но Эрвин повел Леви в сторону от озера.       — Вы нашли что-то удивительное? – спросил Леви, едва поспевая за размашистыми шагами.       — Не совсем… — отозвался монах. – Я приметил это место еще в первые дни, но там не все было готово.       — Готово? О чем вы?       — Ох, Леви, воистину, это чудо природы!       — Что там? Водопад? Сенот? Я видел много сенотов…       Брат Эрвин отказывался описывать предстоящее зрелище, но, видя, что Леви отстает, взял его за руку и потянул за собой.       — Не бегите так, — попросил Леви. – Тут болота. Сойдете с тропы, и увязните.       — Конечно.       Брат Эрвин едва ли услышал его.               Продравшись сквозь густые ветви, мужчины выскочили на просторную поляну. В первый момент Леви показалось, что они вновь вошли в какой-то разрушенный языческий храм, стены которого покрывала красная краска, но позже, опомнившись, он понял, что перед ним, как роскошный ковер, расстилались во все стороны пышные цветы. Ими была заполнена поляна, но они не только поднимались от земли, но ползли также вверх по невидимым стенам. Все-таки это место было разрушенным храмом, но жизнелюбивая сельва уже поглотила его. Леви застыл на месте, вертя одной только головой. Никогда прежде он видел такого обилия цветов и не испытывал подобного трепета при виде красивых растений.       — Что это? – спросил он, едва дыша.       — Полагаю, это место мы могли бы предложить епископу для строительства часовни, ибо я здесь вижу явление чуда. Вот только наш епископ считает, что в чудесах больше нет нужды. Наверняка, из зависти индейцам, которых едва ли не преследует Святой Дух.       — О чем вы?       — Епископ сетовал, что индейцы через день несут ему истории о том, как встретили в поле Иоанна Крестителя или одного из апостолов, или о том, как замироточил череп предка на домашнем алтаре, верно усопший требует немедленной канонизации.       Брат Эрвин вздохнул и добавил:       — Как бы то ни было, ни один рукотворный храм не сравнился бы с тем, что создала здесь природа.       — Как называются эти цветы?       — Индейцы зовут их по-разному. Помнится, я слышал имя «кокошочитль». Думаю, в садах Старого Света этот цветок пользовался бы спросом.       Леви коснулся рукой плотных лепестков. На ощупь они были холодными и нежными. Осторожно, стараясь не притоптать лишнего, брат Эрвин прошел к заросшей стене и раздвинул в стороны стебли. На свет показался очередной лик языческого бога. Леви проследовал узкой тропкой, что осталась позади монаха, и встал подле его плеча.       — Интересно, — проговорил задумчиво Эрвин, — совпадение или чей-то умысел… Я знаю это божество, но ему здесь не место.       — Почему же? Эти леса полны языческих идолов.       — Это ацтекский бог в разрушенном храме около майяского города.       — Может быть, ацтеки тоже посылали миссионеров. Что это за божество?       — Шочипилли – принц цветов.       — В таком случае, он на своем месте.       — Или же он сам превратил это место в свое.       — Вы впадаете в какую-то ересь, — усмехнулся Леви. – Полагаете, что стали свидетелем языческого чуда?       Брат Эрвин повернулся к проводнику лицом. Леви запрокинул голову и зажмурился. Глаза монаха были одного цвета с возвышавшимся над ним небом. Все вокруг было таким красочным и ярким, что Леви ощущал переизбыток впечатлений. Почему-то его разговорчивый спутник молчал, и сам Леви не знал, как продолжить разговор. На цветочной поляне было тихо и безветренно, даже крики обезьян пропали, будто на охоту вышел ягуар.       Взгляд Эрвина остановился на щеке Леви, а затем он коснулся ее рукой. Первая мысль, как вспышка молнии, приказала Леви отпрянуть, но он не послушался. Эрвин убрал руку и показал красный лепесток, прилипший к подушечке его пальца.       — Он был на твоем лице, — сказал монах.       Прикосновение еще горело на щеке. Леви не сразу нашел, что ответить, и почувствовал себя глупо. Повинуясь порыву, он схватил руку Эрвина, будто хотел отобрать лепесток, замер на миг и подался вперед, но монах мягко опустил ладонь на его грудь и остановил. Леви вновь заглянул в лицо Эрвина с немым вопросом. В ответ тот покачал головой и обнял его, прижав к своей широкой груди.       Объятие было долгим, теплым и полным чистой нежности. От грубой рясы пахло сырой корой, свежими травами и озерной водой. Пальцы брата Эрвина гладили волосы Леви, нос и губы касались макушки. Они долго молча стояли перед высеченным в камне профилем ацтекского бога, как перед церковным алтарем. Хотя ни один из мужчин не произнес своих мыслей вслух, Леви ясно понял, что его чувства к Эрвину взаимны, но безответны.               После они еще не раз заходили в храм Шочипилли и сидели подолгу среди примятых цветов, разговаривая о земном и небесном. Хотя желание терзало сердце Леви, он не стал нарушать негласных границ. Иногда наедине они позволяли себе легкие прикосновения рук и целомудренные объятия, но ни разу их близость не разгорелась до страсти.               Через три дня из Тайясаля прибыла делегация нарядно одетых индейцев. Они оповестили монахов о готовности правителя принять гостей и дали им немного времени на сборы.       Леви с нескрываемой болью наблюдал за тем, как Эрвин раскладывает по мешкам книги. Один из мешков оставался в лагере и должен был вскоре отправиться в монастырь.       — Я хочу пойти с вами, — прошептал Леви, схватив монаха за руку и заглянув в его ясные глаза.       — Тебе не нужно, — покачал головой Эрвин.       — Я хочу увидеть этот город.       — Ты видел Теночтитлан до падения. Что может быть лучше?       Леви судорожно вдохнул и отвел взгляд в сторону.       — Если вы не вернетесь через три дня, я пойду за вами…       — Будет поздно.       — Тогда сегодня же ночью! Или пусть лучше здесь останутся Моблит и Ханджи, пусть они отнесут книги…       Эрвин опустил теплую ладонь на холодное плечо Леви и сжал пальцы.       — Только ты можешь вернуться живым из этого леса, пройдя его в одиночку, — тихо проговорил монах. – Ничего, кроме этих книг, не придаст смысла нашей гибели, если таковой суждено случиться. Леви, сохрани их и передай Бернардино из Саагуна. Может быть, у индейцев нет души, но, в таком случае, ее нет и у нас с тобой. Только эти книги бессмертны.               Вскоре снова начался ливень. Леви проводил монахов до берега, у которого их уже ждал плот с гребцами. Лица индейцев не выражали никаких эмоций, словно взгляд или движение мускул могли предсказать судьбу гостей, а хозяевам острова этого не хотелось.       Эрвин обнял Леви на прощание и коснулся губами мокрого лба. Над сельвой прогремел гулкий раскат грома, яркий всполох озарил вспененное озеро белым светом.        Весла ударили по воде. Не в силах пошевелиться, Леви стоял под проливным дождем и смотрел, как плот удаляется в сторону города-острова.