Известный как Каннибал

Небо было затянуто тучами, словно намеренно решило не впустить ни проблеска солнца в этот день. Свинцовые облака давили сверху на город, накрывая его глухим куполом тишины. Казалось, будто сам Вселенная затаила дыхание. Тихий, холодный ветер скользил между надгробиями, обвивая присутствующих, словно проверяя, чувствуют ли они утрату так же глубоко, как она того заслуживает. Ветки деревьев нависали над головами, будто тоже склонялись в скорби. Осенние листья устало трепетали в воздухе и падали на землю, покрывая её мозаикой золотисто-коричневых воспоминаний. Где-то неподалёку с треском сломалась старая ветка — звук показался слишком громким, слишком живым в этой омертвевшей тишине. Похоронная процессия уже почти завершилась. Люди расходились. Кто-то уходил молча, кто-то сжимал в ладонях зонты или платки, а кто-то бросал последний взгляд на чёрную яму, словно надеясь увидеть в ней ответ. Легоси стоял у гроба, уставившись в него. Его лапы были скрещены перед собой, когти немного прорвали ткань рукавов. Напряжение в теле было таким, что мышцы под шерстью слегка дрожали. Его большие уши были плотно прижаты к черепу, будто звуки мира стали для него невыносимыми. Взгляд мёртвый. На нём висел тёмный капюшон, слегка прикрывающий верхнюю часть морды. Тень от него придавала Легоси ещё большую отстранённость. Он не моргал. Не двигался. Ему было всего двенадцать, но с каждой секундой он взрослел. Не по возрасту — по боли, которая медленно, но беспощадно охватывала его изнутри. Рядом стоял Гоша. Его широкая фигура казалась меньше, словно и он сам сжался под тяжестью утраты. Его глаза были влажными, но без слёз — усталость старости не позволяла ему плакать. — Она... она была доброй, — прохрипел он вдруг, осознавая абсурдность этих слов. Но молчать было ещё хуже. Легоси не ответил. Лишь едва заметно опустил голову ещё ниже. Воздух сгущался. Все звуки становились приглушёнными. Треск ветки, шелест листвы, далёкое карканье ворона — всё казалось далеким от него. Словно он стоял за стеклом. Его собственное дыхание звучало громче всего, отрывистое, похожее на хрип. Вдруг — вспышка воспоминания. Та самая дорога домой, с которой всё началось. Был обычный вечер. Серое небо, запах сырости, шелест шин по мокрому асфальту. В кармане шуршал пакетик с сушёными грибами, которые он купил на ужин. Он шёл быстро, потому что опаздывал. Его мама всегда просила не задерживаться, и каждая минута опоздания раздувала в нём тревогу. Дверь квартиры была открыта. Это уже тогда насторожило его. Но внутри — тишина. Необычная. Напряжённая. Шаг за шагом, медленно, останавливаясь перед каждой комнатой. Кухня — пустая. Гостиная — тоже. И только в ванной свет пробивался сквозь щель двери. Он бил прямо в глаза. И когда он открыл ту дверь... ...перед ним была она. Его мать. Вода в ванне — тёмная, густая. Её тело почти неподвижно, бледная шерсть выглядела, будто растворилась в этой ужасной жидкости. Глаза открыты, смотрят в потолок. Рядом — лезвие. Он не смог закричать. Горло сжалось. Тело сжалось. Он опустился на пол, прижал лапы к груди и начал раскачиваться. Слёзы не текли. Только тупая боль в животе. Его рот шептал одно и то же: «нет, нет, нет…» Смерть пахла железом. Железом, мылом и старым полотенцем, упавшим с вешалки. Всё это смешалось у него в мозгу, как новый запах боли. И этот запах, этот образ остались с ним навсегда. Возвращение на кладбище было почти резким. Кто-то крикнул имя Гоши. Кто-то начал бросать первые пригоршни земли в могилу. Легоси смотрел, как комья земли сыпались на крышку гроба. Глухой звук. Один, второй, третий. Один из комков отлетел в сторону и ударился о металл. Тот самый звук — последний, неизбежный. Это моя вина. Я мог что-то сделать. Я не пришёл вовремя. Я был рядом... и не смог. Когда они вернулись домой, Гоша молча открыл дверь старого дома. Воздух внутри был прохладным и немного влажным — запах деревянных полов, впитавших осеннюю сырость. Легоси переступил порог и сразу направился в свою комнату, не сказав ни слова. Его шаги были медленными, тяжёлыми, будто каждый сантиметр давался ему с боем. — Легоси... — несмело позвал Гоша, но не получил никакой реакции. Он стоял в коридоре, глядя, как дверь внуковой комнаты мягко закрывается. Старый варан остался наедине с тишиной и тревогой, поселившейся в его груди. Он сжал пальцы в кулак, стараясь сдержать эмоции, но его плечи слегка вздрогнули. Несмотря на возраст, его тело было крепким, движения — уверенными, но душевная боль пробивала даже самых сильных. Он хотел сказать что-то доброе, утешающее, но интуиция подсказывала: не сейчас. Эту боль словами не вылечишь. Комната была небольшой, но уютной. Старая кровать со свежей постелью, тумбочка с абажуром в форме листа, полка с несколькими книгами. Но для Легоси всё это казалось чужим, лишним. Он медленно лёг на кровать, уткнувшись носом в подушку, и просто лежал, не двигаясь. Часы проходили, а он не произнёс ни слова, даже для себя. Когда стемнело, и из окна стало видно только тени деревьев, качающихся на ветру, Легоси наконец закрыл глаза. Но сон не был милосердным. Он пришёл резко, без предупреждения, как ледяной ветер — и принёс с собой кошмар. Мать стояла перед ним. Вся в крови, с рассечёнными запястьями. Её глаза были без зрачков, только глубокие пустоты, смотрящие сквозь него. Её голос был тихим, глухим, словно доносился из глубины колодца: — Ты видел… Ты чувствовал… Ты мог меня остановить… Она приближалась медленно, каждый шаг оставлял за собой кровавый след. В воздухе стоял тот самый запах — железо, мыло, влага. Комната затоплялась водой, текущей из её ран. Она протягивала к нему лапы, и на пальцах ещё текла кровь. — Это твоя вина, Легоси… Он закричал. Резко проснулся, сел в кровати, тяжело дыша. Шерсть слиплась от пота. Одеяло сбилось. В глазах — паника. Он смотрел в темноту, пытаясь убедить себя, что всё закончилось. Но сердце колотилось, как бешеное. Лапы дрожали. Он не мог снова уснуть. Не хотел. Он лёг, накрылся с головой, зажал уши лапами — пытаясь забыть голос. Но он уже поселился в его голове. И Легоси знал: это было только начало.