Оскудевший / Scanty

Макс травмируется в гонке и начинает терять зрение стремительно, за несколько часов в больнице оно начало расплываться. Еще через время, в течении одного дня, он теряет еще 70% видимости, которая заменяется сплошной темнотой, и никто не понимает что это, физически глаза не повреждены, он просто на скорости оказался в барьере и это дало такой результат. Шарль переживает за него, у него плохое предчувствие, и он вьется вокруг него хвостиком, сам не понимая почему. Макс так быстро теряет зрение, что совершенно не успевает к этому адаптироваться, утром он еще видел, но к вечеру уже не может себя нормально обеспечивать, слепо ударяется о предметы, которых не видит, боится делать шаг, опасаясь порогов и лестниц, машет руками в воздухе перед собой, жмурит глаза, пытаясь уберечь их от солнца; чувствуя улицу, хоть самого солнца он и не видит, но чувствует его проблески на коже. После прошедшего уикенда Макс, зная о том, что Шарль где-то рядом, просит персонал команды оставить их в отеле на время. Он говорит, что устал от людей вокруг и хотел бы поболтать с другом. Шарль, узнав о том, что Макс не против его компании, сразу же снимает им люкс с верандой на крыше, чтобы они могли отдохнуть наедине. Когда Макса передают под его ответственность, он понимает, что все куда хуже, чем он знал по немногочисленным комментариям от врачей, что он отлавливал выходящими от Макса, что кидались лишь короткими фразами. Макс был с маской на глазах, похожей на ночную повязку, ему пытались вручить белую трость, от которой он отмахнулся, как от огня. Его сопровождала девушка-медработник, которая хотела убедиться, что он будет в безопасности, и довести до комнаты отеля, что она и сделала. Они втроем едут на лифте на последний этаж, Шарль не удерживается от того, чтобы просканировать Макса с ног до головы. Тишина замкнутого помещения монотонно таяла от голоса медсестры, что рассказывала о мерах предосторожности, половину которых Шарль даже не слышал. Макс вздрагивает от мягкого звона колокольчика, автоматизированный женский голос озвучивает цифру последнего этажа, они выходят из лифта, двигаясь непривычно медленно из-за несмелого шага Макса. Девушка держит его под руку, но он совсем не полагается на ее убеждения, что ей можно доверять, что препятствий на пути нет. Девушка снова рассказывает что-то, но Шарль будто выключил ее голос в своей голове, будучи слишком сфокусированным на Максе. Они остаются одни, Шарль забирает ключ-карту у девушки, и звук ее обуви растворяется в ковролине коридора. Шарль боится сказать и сделать что-то не так, Макс выглядит очень беспомощно и раздраженно. Шарль заказывает им напитки и небольшую закуску. Вечер был невероятно теплым, уютным, согревающее солнце уже уходило в сторону горизонта, ветра совсем не было, и они расположились на соседних лежаках веранды. Шарль, количеством шагов и направлением, описал Максу где находится бассейн, и чтобы тот даже не смел идти в его сторону, на что Макс тихо рассмеялся. Макс спросил Шарля о том, чем закончилась гонка и что говорят СМИ по этому поводу. Шарль сортировал все, что говорил, но не собирался врать, недоговаривал... Но Макс все равно показался еще более расстроенным. Шарль пытался расспросить Макса, болит ли что-нибудь, но едва он заговаривал об этом, Макс будто не дышал. Его вид оказывался погребенным под тяжестью интереса Шарля; визуально ничего не менялось, но оба гонщика чувствовали напряжение, давившее на грудь с немыслимой силой, и вскоре они оба замолчали на эту тему, не сговариваясь Шарль был в середине рассказа о том, что было после красных флагов, когда Макс потянулся к лицу, будто резко вспомнив о наличии повязки, и аккуратным движением стянул ее с головы. Его глаза были закрыты; не открывая их, он откинулся на спину, а Шарль через силу заставил себя не останавливаться в рассказе, хотя мысли полностью покинули его, стоило ему увидеть профиль Макса без ткани. Он выглядел очень уставшим, глазницы выглядели запавшими, как от продолжающейся бессонницы или совсем бессонной ночи. Прерванный, Шарль так и не смог вспомнить, о чем он говорил до этого. "Ты можешь открыть глаза?" Макс застыл от голоса Шарля, направленного чётче в его сторону, чем прежде; он понимал, что Шарль наверняка за ним пристально наблюдает, но едва ли мог в этом убедиться. Он звучал отчаянно и Макс просто не хотел с ним говорить, чтобы не дать волю своим эмоциям. "Могу, но от этого сейчас ничего не изменится для меня" - ответил он не двигаясь. "Я могу посмотреть?" Прозвучало с сильным акцентом. "Мм?" - вопросительно промычал Макс. "Глаза" Прошептал Шарль. Тяжелый ком снова нашел место в горле у обоих. "Можешь" Таким же бездыханным шепотом сказал Макс. Лежак Шарля заскрипел и Макс весь напрягся, приняв вертикальное положение. Он не знал, где находится Шарль и просто сидел не двигаясь, все еще с закрытыми глазами. "Я здесь" Раздалось через мгновение и Макс повернул голову на его голос, поняв, что был повернут не в ту сторону. Шарль положил ладонь ему на колено, и Макс прикинул, что тот, должно быть, сидит на корточках перед ним. Так и было. Макс прождал несколько секунд и наконец открыл глаза, пытаясь сосредоточиться на пространстве перед собой, где должен был быть Шарль. Его глаза забегали, как по темноте, хоть и на небольшом промежутке пространства. Чужая рука стала тяжелее на его ноге. Шарль перестал дышать, с ужасом понимая, что Макс действительно не видит его перед собой. Два человека со стиснутыми зубами, сидящие перед друг другом в теплых объятиях вечера. Мерцающее свечение огней города выглядело издевающимся. Прошло много времени перед тем, как один из них смог заговорить. Шарль смотрел на его глаза может секунд десять? Оставшееся время он был отвернут в сторону, закусив нижнюю губу что есть силы, чтобы Макс не чувствовал, как он дрожит от слез. Его это пугало, он не мог дольше смотреть . Он просто пытался не издавать ни единого лишнего звука. "Все так плохо?" - сорвавшимся на полуслове писком выдавил Макс, чувствуя, как все пространство вокруг него дрожит от ужаса. Шарль молчит: если он откроет рот, он разревëтся. Все выглядит так же, не считая того, что глаза Макса мечутся прерывисто повторяя похожие траектории раз за разом, будто они в темной комнате, и кто-то чит-кодом включил в ней свет, но вы по прежнему смотрите по сторонам широкими зрачками, осязая пространство. Макс больше не спрашивает, а Шарль сжимает его ногу чуть крепче перед тем, как отпустить и, прочистив горло, отойти, так и не начав говорить. Он умывается ледяной водой, чтобы хоть немного прийти в себя. Когда он уходит, Макс продолжает сидеть на месте, не шевелясь, но снова закрыв глаза. Шарль видит его тёмный профиль через стеклянные двери балкона, перед тем как зайти в ванную. Максу тяжело переваривать реакцию людей, тем более, если он ее не видит. Ладонь Шарля завибрировала на его ноге, едва он доверился открыть глаза для него, передавая импульсы дрожащего тела хозяина. Макс не любил громкие фразы, но если бы он прикинулся комментатором в СМИ, чтобы описать эту ситуацию, он бы выбрал слово "разрушился". "Макс Ферстаппен разрушился от реакции его друга на состояние его глаз" Едва ли это достаточно кричащий заголовок, но по крайней мере, он был бы правдив. Ноги Шарля слишком босо прозвучали по полу, удаляясь в сторону комнаты. Бегущая вода вдалеке давала понять, что Макс остался на веранде один. Он слышал, как Шарль умывается и прочищает горло в который раз. Слишком тихо, но обострившиеся чувства Макса почти дезориентировали его из-за своей интенсивности. И он лишился главного из всех чувств. Он явно предпочел бы быть глухим или не ощущать запахов, да что угодно. Но только не догадываться о том, как много утаивают от тебя врачи по их шелесту бумажек и затянувшимся паузам. Неужели это, то, что останется с ним навсегда? Кромешная непроглядная темнота. Он продолжает сопровождать звуки взглядом. Едва ли от этого можно отвыкнуть за менее чем три дня, за исключением лишь того, что это не даёт ожидаемого результата. Смотри в эту сторону или нет — везде картинка одинакова. Реакция Шарля подкосила его больше, чем он мог об этом предполагать. Осознание собственной беспомощности повергает его в шок совершенно неожиданно, и он готов кричать от охватившего его ужаса. Он остается внешне спокоен, как и прежде, вот только он так же спокойно и неконтролируемо направляется к краю веранды. Он не может это остановить. Всё пространство схлопывается вокруг него, и из закрытых глаз безмолвно катятся слёзы, непреодолимым градом пережимая горло. Он не хотел умирать. Он так не хочет умирать, и ему так страшно. Он слишком быстро оказывается у стеклянного ограждения и только сейчас, взявшись за него руками, понимает, насколько оно толстое. Оно довольно высокое, что его даже немного расстраивает. Ограждение на уровне груди, и чтобы перекинуть ногу, придется приложить немало усилий. Сначала он садится на корточки, безуспешно пытаясь нащупать опору, а затем, окончательно потеряв ориентацию, опускается на колени. Ощупывает пол, будто младенец, только осваивающий этот мир, и его охватывает тошнота. Настолько он беспомощен, после всего, чего он достиг. Колени его джинсов наверняка испачканы пылью, принесённой ветром с песка. Он помнит, как выглядят грязные колени джинсов, но теперь ему остаётся лишь слепо предполагать, насколько совпадает эта картинка в голове с той реальностью, которую он не может увидеть. Наконец, он упирается в плетёную корзину, как для белья — одновременно рад и проклинает её. Теперь она виновата в том, что сейчас произойдёт. Он думает, есть ли козырьки крыш, или ему повезет. Он ставит корзину вплотную к стеклу и, встав на нее, перестает думать. Ветер ощущается чётче вне завесы стекла. Он перекидывает одну ногу через преграду и хочет сесть на край, чтобы это выглядело не так нелепо, как сейчас, когда он балансирует, пока перегородка стекла давит ему на живот. А может кувыркнуться, как аквалангист? Скрасить последнюю секунду жизни такой маленькой, приятной шалостью. Когда дурацкая вода из глаз и носа совсем его одолевает, ему всё-таки удаётся сесть на забор, как на жёрдочку. Отняв одну руку от ограждения, чтобы удержаться в равновесии, он поднимает полы футболки и вытирает эту мерзкую жидкость с лица, взмокшие виски... Сердце колотится бешено. Боится ли он высоты на самом деле? Что такое страх смерти? Где грань самоконтроля, если секунду назад они болтали, а теперь он сидит на краю, — нидерландский Шалтай-Болтай? Двадцать пятый этаж звучит обнадеживающе — именно это число назвал лифт. Он влюбленно вдыхает вечерний теплый ветер полной грудью, провожая открытыми глазами горизонт. Ну то есть, там где он предположительно должен быть. Солнце ласкает его кожу, и это единственный способ понять, где оно находится на самом деле. Он скорее разобьётся вовсе, чем позволит своему сердцу продолжать рассыпаться. Смеётся, предвкушая, как быстро боль оставит его. Он наклоняется вперед, смещая центр тяжести. - МАКС! Позади его спины раздается громкий звук — такой громкий и надломленный. Он переживает, что не послушал мелодии, что Шарль исполнил бы голосом. Если бы он попросил, спел бы Шарль специально для него? Смог бы он сделать это без неловкости, присущей подобного рода просьбам... Он бы не стал смеяться, он так любил этот мягкий французский голос. Шарль наверняка не догадывался, как сильно Макс любил его на самом деле. Здорово, что он это похоронит. Жаль, что Шарль об этом не узнает, но сам бы он едва ли за свою жизнь решился в этом признаться. А теперь, кажется, он переживает об этом, и это выгодно отвлекает его от страха смерти. Он хотел бы посмотреть на Шарля в последний раз, как последнее, что он видел бы перед тем, как не видеть ничего. Всё кажется таким смутным прямо сейчас. Он не уверен, были ли родинки на лице Ландо и имеют ли волосы Карлоса русый отлив или они совершенно чёрные, как смоль. В этой суете он остался бы доволен, отпечатайся бы на его сетчатке гоночная трасса и улыбающийся Шарль. Это то, что делало его счастливым, две вещи, чтобы не переживать о предстоящей кромешной темноте его глаз. Футболка резко сдавливает его горло, и он не понимает, переворачивается ли он сам или земля уходит из-под ног, пока бёдра и спина не касаются земли. Не на голову, черт, лишь бы мгновенная смерть. Кажется, он заберёт с собой ещё чью-то жизнь, раз земля по ощущениям не похожа на асфальт, которым были покрыты все улицы вокруг здания. Он помнит это абсолютно точно. Земля дрожит под ним, отчаянно пытаясь вырваться из-под него и накрыть сверху. Совсем не больно, все еще темно, несмотря на то, что он отчаянно хлопает глазами. Вот бы проснуться от этого ощущения, стянуть его, как одеяло, чтобы снова стало светло. Он чувствует тепло человеческого тела, облачëнное в застывшие каменные мышцы, обнимающие его бёдра так согревающе спокойно. За этим следует треск ткани, и футболка натягивается на плечах, грозясь разойтись по швам. - Tu es fou? Putain, crétin, idiot! Ты с ума сошел? Ебанутый, придурок, идиот! На него обрушивается писклявый высокий голос, язык которого для него чужой, но он точно слышал эти слова в обиходе. Он отмирает, понимая, что что-то не так, когда ему в лицо прилетает даже не звонкая, а глухая тяжелая пощечина. Шарль в последний момент успевает расправить кулак в ладонь. Обидная, он ведь даже не мог ее ожидать... От отрезвляющего удара Макс интуитивно закрывает голову руками, пока его таскают за шиворот как щенка. Хватая и отпуская, обжигая кожу защипами, предназначенными для одежды, но цепляющими кожу. Шарль все это время седлает его бедра и рыдает в голос, не отдавая себе в этом отчета. Слова закончились, не успев появиться. В конце концов Шарль просто кричит на Макса изо всех сил, и даже это кажется ему музыкой, мелодией, вдруг подпрыгивающей на конце, заикающейся. Он понимает, что он все еще жив, жив ценой нервного срыва его близкого друга. Шарль спас его жизнь, и, судя по тому, как долго он не может прийти в себя, идею спрыгнуть он бы не поддержал. Макс пытается прикинуть, за что ему этот второй шанс? Как вышло, что кто-то удержал его в этом мире? Он был уверен, что, если он того захочет, то, подобно достижению целей, никто не смог бы воспрепятствовать осуществлению им даже самых отчаянных решений. Никто бы не стал плакать из-за него. Люди аплодировали, когда его болид на огромной скорости нашел ограждение. А Шарль плачет. Он может это слышать, и звучит это не очень, картинка, наверное, того хуже. Шарль наверняка благодарен возможности остаться без внимания в таком состоянии. Макс лежит на полу, прижатый тяжестью тела над ним, и, чёрт с ним, минуту назад Макс был уверен, что он не собирается этого делать, не собирается адаптироваться к жизни инвалидом, он не будет ходить с этой уродской палкой, искать себе собаку (он вообще-то кошатник), но теперь ему кажется, что у него есть шанс, ему вложили его в руки. Положили, буквально, на грудь. Шарль понемногу затихает, и Макс благодарен возможности осязать его так, как он не мог позволить себе прикасаться никогда, и оттого оно обрело новый смысл. Видеть-чувствовать-осязать перемешалось местами, теперь осязать равно видеть, чувствовать, с этим придётся смириться, и, ладно, если есть человек, убивающийся из-за его глупой выходки так сильно, наверное, он может сделать это ради него, верно?