Крадя цветы с твоих могил

— любишь цветы? — кажется, это было первым, что он услышал, открывая тяжёлую дверь бара. Такого старого, стоящего в непонятных закоулках, средь которых терялись и те, кто жил тут всегда. Налетают воспоминания роем, кружатся так странно вокруг головы, не могут пробить черепную коробку и показать себя. Вспоминать не хочется. Он здесь был, возможно и множество раз, когда-то давно, в старших классах, на выпускном. Когда-то давно, когда место не имело значения, не имели значения и музыка с напитками, да и люди вокруг. Значения не имеют они и сейчас, теряясь в серости мира. Сейчас всё такое же как раньше, правда как было раньше внимания никто и не обращал. Но никто раньше не спрашивал любит ли он цветы. Откуда может взяться ответ на вопрос, которой никто раньше никем не задавался? Вот и ответа на него нет. Акито садится рядом с этим обычным человеком, внешность которого и правда не имела ничего, чтобы взять хоть какое-то менее жестокое слово. Барная стойка, так же, как и тогда приятно ощущается под тёплыми пальцами. Он постукивает по ней пальцами, пытаясь вспомнить старые мелодии, что, кажется, должны были проскакивать на одном из магнитофонов здесь. Тихие стуки пальцами теряются эхом в пустом пространстве и, бросая это пустое занятие, пальцы тянутся в стакану с ледяной водой. Жидкость опаляяет горло, где-то взрывается неудивительной болью. Простудился, может? — и? — не хочется ничего спрашивать и уточнять. Почему нельзя сразу перейти к делу? Просто отдать ему конверт, не говоря ни слова, было бы вполне достаточно. Но человек рядом тянет время нарочно. Улыбается кривой улыбкой, в глазах, цвет которых не разобрать, проскакивает интерес и абсолютно нескрываемое желание поиздеваться. Акито хочется ему врезать. Кажется, что жертва тут он, а не тот, о ком они должны говорить. — держи, — человек вытаскивает конверт из внутреннего кармана куртки, небрежно передавая, даже не пытается попасть в руку или хотя бы положить на стол. Рыжеволосый ловит помятую бумагу, окидывает взглядом и убирает в сумку, лямка которой успела соскочить с плеча. — читать не будешь? Ну ладно. Этот тип музыкант и вполне неплохой, работает где-то в театре. Мне его грехи не раскрыли, но, думаю, тебе и плевать на них. Давай как нибудь до конца недели разберись. Чувство, будто мимо ушей пролетает что-то важное. Акито не уверен было ли сказано что-то ещё, но странная тишина на месте которой должны быть слова, странно напрягает. Мужчина отворачивает голову и крутит в руках бокал, всем видом выражая, что больше говорить нечего. Информации не дал никакой, но на таких, как он и надеяться не стоит, бесполезная собака, что только и может таскать информацию на бумаге, да деньги в кошельке. Акито уходит, не прощаясь. Толкает тяжёлую дверь и вдыхает остатки чистого уличного воздуха, наполняя лёгкие до предела. Музыкант значит. Абсолютно неинтерсное дельце, как и все собственно. Срок кажется странно большим, зачем такие долгие дни, когда он может разобраться хоть сейчас? Откладывать на потом Акито не любил абсолютно. Вся его недолгая жизнь уже множество раз показывала, что многое стоит делать сразу. Подкидывала под ноги камни, заставляя спотыкаться, падать вниз. В какой-то момент ободранные раны на руках стали настоящими, несмотря на то, что болели где-то далеко фантомно в голове, а стекающая кровь не щекотала ладони. Лучше сделать сразу, быстро и не задумываясь, так, чтобы потом не пришлось вставать с земли с сожалением на лице. Жизнь, наверное, и не бывает лёгкой. Правда такие мысли никогда не гуляли в его голове. Привыкший сначала делать, а потом думать, он переставал думать вовсе. Идёт кривыми закоулками домой под грохот собственных мыслей, что таят в полнейшей тишине. Стоит хоть раскрыть конверт, что был так неакуратно им засунут в сумку, но это одна из единственных вещей, что может подождать. Информация в нем всегда подробнее той, что даёт тот мужчина, о имени которого он и не задумывался. Никак проблем с этим заказом не будет. Для чего вообще он думает о нем? Изучать людей интересно. Интересно узнать их мысли, длинную жизненную историю, причину, по которой та закончится из-за него. Он видел множество людей, множество людей слал на три буквы, множество людей не одаривал и взглядом и множество людей терял со слезами на глазах. В какой-то момент все, кто интересовал его, ушли. Думать о тех, кто ему никогда не будет дорог точно так же бесполезно, как рассчитывать на то, что все дыры жизни - сон. В груди что-то неприятно тянет, сжимается в комок и вибрирует криво, боль вызывая. Пальцы нащупывают в кармане пачку сигарет. Акито стоит на месте, смотрит на неё, как на что-то несуществующее, родившееся здесь и сейчас, после секундной заминки убирает обратно. Вздох вырывается с покалывающей болью внутри. Медленный шаг по улице продолжается, будто и не останавливался вовсе. А когда-то ветер обдувал лицо. Когда-то вместо медленного шага были колеса скейта. Когда-то ободранные раны реальными были. И когда-то обрабатывала их недовольна сестра. Эти краткие воспоминания вызывают улыбку и усиливают тяготящую боль в груди, где воспоминания вызывают скрежет между ребер. Спустя пару кварталов в нос ударяет привычный запах забытого старого двора. Когда-то здесь было проведено всё одинокое детство. Качели и горка, наверное, единственное, что было не поломано, затерялись среди невысоких деревьев. Которые своей опадающей листвой, всегда прикрывали обычную детскую площадку, создавали детское, невинное чувство надёжного убежища, где можно стрелять из палок и обменивать те на листочки этих самых деревьев. Здесь заводились короткие знакомства лишь на один вечер. Будто все дети, с которыми он играл в этом дворе после знакомства с ним исчезали навсегда, растворялись средь невысоких многоэтажек и уносились ветром вместе с песком. Их силуэты остаются в бесконечных полках памяти, но черты лица восстановить становится невозможным. Подъездная тяжёлая дверь открывается с лёгкостью уже без ключа. Тёмные подъезд, освещением которого служат потрескивающие тусклые лампы, не вызывает ничего в душе. Лифт, потерявшиеся в сумке ключи и родная квартира - единственное, что осталось у него. Щеколда на двери, проигнорированный выключатель и подсвечивающаяся жёлтым кнопка включённого чайника - единственное до чего он докасается ежедневно, но то так и остаётся нетронутым. Куртка остаётся висеть в коридоре, сумка же спадает с плеча и оказывается на заваленном хламом столе. Из кухни слышится тихий щелчок, говорящий, что вода в чайнике вскипятилась. Делая на быструю руку кофе, не постаравшись хотя бы убрать баночку с молотыми зернами, Акито приносит кружку в комнате. Вместе с кофе в руках оказывается и упаковка каких-то дешёвых вафель, которые были дома почаще его самого. Завалившись на кресло у стола, он всё таки достает то белое, помятое и потертое на краях письмо, наполнение которого решило впервые не дать покоя его уставшей голове. Рука хватает канцелярский нож, одним движением рассекая бумагу. На стол падает небольшая записка и пару фотографий, прекрапленных к ней скрепкой. Взгляд падает на одну из них. Белоснежная кожа сливается с узорчатой дверью, на фоне которой и сделана фотография. Короткие двухцветные волосы в аккуратной, но уже местами растрепанной укладке. И глаза. В серой радужке пляшут голубые звезды, оставаясь почти неуловимыми перед пелёной, застелившей их. Глаза цепляют сильнее всего, смотрят внутрь души, не позволяя свести взгляд или хотя бы моргунть, потеряв с ними связь на милисекунды. Шинономе вглядывается в фотографию, не находит в ней ничего интересного, но та продолжает цеплять, не дает отвести взгляд, заставляя звезды градом перед глазами плясать. Взгляд тяжело отрывается, переходит на руки. И те спешат отбросить фото на стол и схватиться за кружку с кофе. Горячая жидкость, распаляющая горло сейчас будто бы совершенно необходима для помутневшего разума. Опустошая кружку парой больших глотков, он закрывает глаза, наслаждаясь тяжёлой горечью на языке. Взгляд хризолитовых глаз фокусируется на бумаге, лежащей на столе, игнорирует всплески белых звёзд и наконец цепляется за текст. Пальцы распрямляют бумагу, проходятся невесомым касанием по написанному неспешным почерком тексту. Этот почерк он, кажется, уже способен узнать из тысячи, столько раз Акито уже читал тексты, написанные им. Записка оказывается весьма простой. Автор, вновь не придавая внимания мелочам биографии, высказывает всё простым кратким текстом. Кто, где и когда. Ничего более. Личность этого человека с фотографий описана так никчемно коротко, что не способна уже вызвать никакого интереса. Тойя Аояги. Имя его мягко звучит на языке, оседает легкой горечью крепкого чая. Малоизвестный музыкант и композитор, на котрого, однако, возлагали большие надежды. Пианист, ноты из под пальцев которого слышались лишь в дорогих ресторанах и барах. И больше ничего. На этот раз текст потерял свои "где" и "когда". Были они лишними, не имеющими значения или просто были неизвестны заказчику уже не будет иметь значения. Акито перечитывает текст ещё пару раз, пытаясь урвать из кратких строк хоть что-то. Но интерес к человеку, вызывающий пляшущие звезды в глазах, вызывает лишь его внешность. Акито не судит по внешности. Шинономе тяжело вздыхает, убирая письмо с фотографиями обратно в конверт. В руках мелькает второе фото, на которое он так и не обратил внимания. Оно кажется куда живее того, что он рассматривал ранее. На нем Тойя улыбается и улыбка эта скачет где-то в глубинах сердца, стуча вторым ритмом. Его белоснежные руки обнимают кого-то, но кистей их не видно, как и второго человека, которого просто вырезали из фото. Сорвали такую важную его вторую часть. Слышится второй вздох. Времени много, потому что информацию придётся искать самому, не так ли? Такое делать приходится далеко не впервые и он прекрасно знает к кому нужно обратится. Но не сейчас. Сейчас в этом, кажется, нет необходимости. Акито может попытаться найти ответы самостоятельно. После краткого сна. Как только тело сопрекоснется с твёрдой поверхностью кровати, а разум растворится в воздухе, уходя подобно сигаретному дыму. Голова после сна не прояснится, мысли останутся такими же тяжёлыми. Но с глаз, возможно, сойдёт пелена, пшеничным полем посеянная человеком с фотографий. Тело падает на кровать, не беспокоясь о кривом положении и болящей спине. Голова, чуть не ударившись о стену, приземляется на подушку. Рыжие волосы распадаются по помятой ткани, путаются и совершенно не создают тех красивых узоров с картин. Одна из раскинутых у тела рук, тянется к волосам, зарывается, мозолями на пальцах ощущая, как отрос родный тёмный цвет. Следующим движением рука закрывает глаза, чёрные зрачки, окутанные хризолитовой радужкой, тонут во тьме, совершенно не противясь ей. Позволяют поглотить себя полностью и утонуть во сне. Он смотрит даже так, совершенно не отрываясь. И Акито видит его под веками собственных глаз. Глаза приходится раскрыть, сощуривая в тусклом свете настольной лампы. Ему не впервые приходится видеть, когда закрыты глаза. И не впервые закрытые глаза куда страшнее истины, которую приходится видеть. Темнота вновь переходит на сторону врага. Сдерживая в своих оковах, она не спасает от реалей мира, а заставляет утопать в их ещё более ужасных картинах. Темнота была спасением и темнота была угрозой. Темнота всегда озарялась жёлтым тусклым светом настольной лампы. Сестра когда-то научила спасаться от боли тем, что причиняло боль ей самой. Когда-то в детстве, смотря сияющими глазами на зарисовки, что она забыла убрать со своего стола, в руки и самому захотелось взять карандаш. Украдкой смотря на её работы, что она всегда прятала в стол, Акито учился повторять её штрихи, тихо срисовывал черты тех людей, что она изображала на жёлтых листах. Спокойствие расстелалось бесконечным одеялом, пряча его от внешнего мира, стоило в руки взять карандаш. Эна не замечала это до самого конца. Не видела темнотой своих глаз ничего, что было дальше её коротких шагов. Найдя когда-то брата, с бережностью рассматривающего её новые эскизы, стало до безумия больно. Хотелось кричать и рвать. И она разорвала. Уничтожила свои работы, что горели эталоном в хризолитовых глазах. И мир пошатнулся тогда в двух головах. В тот день он впервые увидел слезы в уголках её глазах. В тот день им впервые было позволено скатится по щекам, падая на грудь. Она с неизвестным ему сожалением смотрела, как Акито собирал каждый рисунок по мелким осколкам, дорисовывая уничтоженные части. Рисование стало приносить в два раза больше режущей её боли. Но она с нежной улыбкой смотрела на него, слегка обнимая одной рукой, в то время как другая вместе с ним вела линии по бумаге. Она научила его рисовать. А он не смог спасти её погибшие руки. Спасение от боли другой болью звучит сумасшествием и всегда было таковым в его глазах. Эна, уча его водить кривые линии, делилась своей болью молча, не говоря ни слова, зная прекрасно, что поймут, а если и не поймут, то разницы никакой. В клетке застряли теперь двое. И двое спасались в этой клетке от самих себя. Кто из них зашёл дальше в своём кривом, поросшим сорняками, пути? Если одна умерла, а другой убил? Тонкая, покрытая мозолями рука, тянется к скетчбуку, криво лежащему на полке вместе с папками, в которых было всё, что он смог сохранить. Короткий тупой карандаш находится недалеко на столе, сестра учила точить их ножом, превращая кончик в острейшее лезвие. Со временем правда вся острота иссякла, оставаясь мягкими равнинами. Акито перелистывает использованные страницы, цепляясь за каждый рисунок кратким взглядом, останавливается на чистом листке. Пальцы долгими секундами крутят карандаш, вдохновение ловя. Мягкие линии быстро струятся по бумаге, прерываются, кружатся, создавая еле видный, не понятный простому взгляду, силуэт. Акито цепляется за рисунки, как за последние нити, что всё ещё держат его здесь. А что у него осталось, кроме помятой бумаги? И продолжает в порывах создавать их один за другим, строить себе лестницу, хоть и не ввысь, а куда-то вперёд, где, возможно, конец его чёрной дыры. Рисование это то, что спасёт, то, что вытащит. То, что, кажется, стало обязанностью, но всё так же ощущается мягким грифелем в руках. Забыться, рисуя. Сливаться с работой, рисуя. Жить, рисуя. Может существовать художник, не проживя и секунды в собственных творениях? И Акито живёт. Прыгает в это болото с головой, и задыхаясь в мутной воде, существует. Существует где-то далеко, пока не замечает взгляд тех же глаз. Они смотрят не с фотографии, не из под его век. Они смотрят с его рисунка, черты которого окончательно утвердились на бумаге. Шинономе ловит этот взгляд, играет в гляделки, прекрасно понимая, что победить то, что моргать не способно, невозможно. Но какая уже разница, если человек, существующий лишь на двух фотографиях впал в душу настолько, что от его взгляда невозможно сбежать? Акито молчит и смотрит. Пытается найти чужую душу в рисунке, в который он заложил свою. И он найдёт. Раздражение начинает плыть по венам вместе с кровью. Приходиться сдерживать себя, сжимая руки в кулаки, чтобы то не переросло в злобу. Не хочется забивать себе голову этим человеком. Но тот забился сам, и не думая спрашивать разрешение. Что такого интересного в том, кого он ни разу не слышал и не видел? Музыканту не стоит пересекаться с художником. — что же ты такое, Аояги Тойя? — вопрос не выйдет из головы, как и пустота серых глаз. Насколько огромна будет ошибка набирать это имя в поисковую строку, его абсолютно не волнует. И он набирает, смотрит, читает. Кто такой Аояги Тойя? Певец и пианист, закончивший свою краткую карьеру. Он пропал со сцены также вмиг резко, как и оказался на ней. Ни одной записи с концертов, ни одной фотографии. Лишь песни. Короткие, но чувственные, цепляющие моментально и застревающие в черепной коробке надолго, напоминающие о себе в моменте рождаюшимися мелодиями. Именно так описывали их. Хотелось ли Акито их слушать? Нет. Да, конечно да. До безумия тянуло услышать хоть одну, но руки, контроль теряюшие медленно, держались. Нельзя. Нельзя заинтересовываться в своей жертве. Ошибка допускается. Окончательно, бесповоротно. Первая попавшаяся песня включается. Акито не уловил ни названия, ни даты публикации. Но его уши уловили нежный голос, плывущий под мягкие удары по клавишам. Голос. Этот чёртов голос он уже слышал. Щелчок мышки, закрывающася вмиг крышка ноутбука и грохот в голове. В том громком сумашествии скачет теми же нежными нотами голос его. Тогда он вскрикнул негромко, руки потрясывало, а глаза, неотрывный взгляд которых вцепился сумашедше в одну точку, спрятались за двухцветной чёлкой. Могли ли они видеться раньше?... Взгляд хризолитывых глаз вырывается из пучин пустоты. Падает ниже, будто больше не способен держаться. Будто все тело омертвело и висит уродливо, повешенное на старинной люстре. Падение - ошибка. Падение всегда ей было, а что на счёт надежды опереться на трясущиеся руки и подняться вновь? С помятого листа на него отчётливо улыбаясь, смотрят серые глаза. Если вся жизнь Акито заставляет его медленно сходить с ума, то это последняя, завершающая этот процесс точка. Кнопка пуска таймера нажалась ещё в тот момент, когда письмо коснулось его рук. Ему остаётся лишь с ужасом наблюдать как, извиваясь среди острых камней, уплывает время. Сможет ли он его убить?

***

Утро начинается отвратительно. Ливень бьётся о стекло окна в неимоверно кривом ритме. Будильник на телефоне остаётся неуслышанным и выкинутым куда-то далеко. Утро в его тонком изгнившем мире начинается ранним вечером. Глаза открываются резко. Мозг вырывает из глубины, лишенной снов. Хочется подняться, убежать из некомфортных объятий кровати, но затекшие конечности держат его на месте, заставляя считать трещины на потолке. Силы, что должно было получить тело из спокойного сна, почему-то прошли мимо него. Но их крошки находятся где-то в кончиках пальцев, заставляя подняться. Скрип сердца о ребра останавливается в момент щелчка чайника, выравнивая наконец свои глухие удары в груди. Кипяток медленно льется в кружку, в нем растворяется молотый кофе. Чуть думая, Акито позволяет себе насыпать ещё две ложки сахара и добавить молоко. Горечи в горле хватает и без горячего напитка. Дверь на балкон, что уже давно завален хламом, открывается с противным скрипом. Шинономе открывает окно и опирается руками на подоконник. Тяжело втягивает холодный воздух, позволяет тому перевернуться в лёгких и выдыхает его в чашку. Холод с улицы и пар горячего кофе вызывают родной контраст, который, если бы не усталость и закрытые глаза на возможную глубину простых вещей, возможно, отзывается в сердце. Телу необходимо впитывать в себя прохладный воздух, тут же опаряя горло сладким напитком. Необходимо наполнять себя хоть чем-то. Необходимо существовать физически. Акито потягивается, оставляет пустую кружку на кухонном столе и движется в сторону ванной. Холодная вода мелкими каплями скатывается по спине, барабаня о пол душевой кабинки. Попадает на кончики рыжих волос, заставляя их липнуть к телу. Рука размашистым движением проходится по прядям, убирая челку. Расфокусированный взгляд напрален в стену. В голове снова засела звенящая пустота, не прерываюшаяся никакими мыслями. Кулак правой руки, где за секунды скапливается вся злость, ударяет о стену. Акито шипит от боли, смотря на покрасневшие костяшки. Нужно остудить голову. Свежего воздуха с балкона и холодной воды из душа не хватает затемневшему разуму.

***

Теперь мелкие капли бьются о чёрный зонтик, стекая по его плотной ткани и оказываясь на асфальте. Акито не заморачивался с одеждой, схватив первое, что попалось ему под руку. Полупустая сумка не давит на плечо, заставляя, не задумываясь, кратким движением поправлять её руками, лишь бы убедится в её существовании. Взгляд гуляет по серым домам, утопает в неглубоких лужах. Он брядет без особого смысла, сейчас ноги не могут привести его в определённое место, что лежит где-то под коркой мозга. Он останавливается у светофора, следит как мигает нужный ему зелёный, но не идёт, не успеет. Машины, слепя фарами, пролетают мимо. Водители не думают об отлетающей от колёс воды, что пачкает кроссовки с брюками. Для чего ему переходить дорогу? Этот вопрос взрывается в голове резко и приходится также быстро искать на него ответ. И он находит. Цветочный магазин. Акито заходит, не здороваясь. Холодные капли с зонта капают на пол, оставляя грязыне разводы. Он извиняется. Просит букет белых лилий. Кошелёк, затерявшийся на дне сумке, не радует количеством денег, но парень протягивает всё, что остаётся с обречённый улыбкой. Губы трескаются от малейшего напряжения, он проводит по ним языком, сразу же забывая о выступающих каплях крови. Молодая девушка протягивает ему цветы и Акито забирает их. Привычно. Привычное расположение стеблей в руках, привычное количество и отсутвие упаковки. Почему белые лилии? Он никогда не думал. Кажется, она любила их. По крайне мере, он так думал. Путь туда, какого-то черта, совершенно недалекий. Такой близкий, что болит сердце. Дождь, потоки которого постоянно вместе с ветром меняют свое направление, оставляет свои следы не только на зонте, но и на одежде, заставляя ту становится ужасно неприятной телу. Цветы из-за ветра потеряли свой красивый вид. А стоит ли чего-то их красота, если они все равно упадут на безжизненный камень? Хочется сомкнуть веки, не смотреть. К своему сожалению он найдёт дорогу к могиле и с закрытыми глазами. Шинономе останавливается, прожигает взглядом камень, высеченное на нем родное, но такое далёкое имя. Осторожно кладет цветы. Кажется, что дождь прекратился, но он лишь запутался со слезами на его щеках. "Любовь безжизненна" Акито высек эти слова раскаленным лезвием в своём нутре. Хотелось, чтобы его утренний удар попал не в стену, а в лицо того, кто заставил её умереть. Но его могила недалеко. Всего в двух шагах. Чужие надгробия разбивать нельзя. "Почему?" — единственное, что произносится им тогда. Когда он видит её закрытые глаза. Когда его родная сестра погибает, вырвавшись из клетки, но не разорвав цепь на своей шее.

***

Всегда ли она была такой? Не помнил он совершенно. В какой-то момент будто поменялось всё. Она стала другой. Её карие глаза темнели с каждым днем. Яркость осеннего леса, что горел под солнцем, застилали тучи. Грозовые, такие злые и агрессивные, раскатывающие гром на любой шорох, что был им неугоден. Всё утопило дождем. Всё уплыло и, крутясь сумашедшем смерчем, исчезло. Акито никогда не видел такую ярость, никогда не видео что-то настолько темное и страшное. Её глаза пугали. От её взгляда мурашки табуном пробегали по спине, а в кончиках пальцев застревала тягучая тревога. Но её глаза всё также искрились ярко на солнце. Нежная улыбка останавливалась на милом лице. И каждый раз она потерянно смотрела вникуда. И каждый раз Акито казалось, что это был самый осознанный её взгляд. Закат разукрашивал её лицо оранжевым светом, бегал по тёмным волосам, что переливались золотом. Руки в замке сложены за спиной. Она что-то тихо напевала под нос, покачиваясь из стороны в сторону в такт нежным словам. Позади раздались короткие шаги. Кто-то весёлым широким, но тихим шагом направлялся к ней. Эне и не нужно было поворачивать голову, чтобы понять кто мог прийти к ней. Лишь он один. Всегда. Шаги останавливаются. Человек позади стоит бесшумно, смотрит ей в затылок. Но первые сказанные им слова становятся громом в ясно небе, вонзаются ей в грудь ножами и затягивают вокруг шеи верёвку. Душит. Трясёт. Убивает. — ты влюблена? — этот вопрос возносит на небеса и, ошибшись в своём выборе, кидает её обратно на землю, ещё глубже, в самый ад. Заставляет гореть, прикусывать язык и глотать ком в горле. Шинономе остаётся лишь развернутся к собеседнику и с мягкой улыбкой, смотря в глаза, ответить: — да, поэтому, как только эта мысль вырвется из моего плена и сорвётся с языка, прошу, убей меня. Эна улыбается, но улыбка Мизуки медленно сходит с лица. Глаза в глаза смотрят друг на друга скрытые души. Сколько раз они смотрели друг другу в глаза? Недостаточно, чтобы она смогла запомнить их цвет. Смотреть миллиарды раз, бегать за каждым взглядом, ловя его своими зрачками, но так и не запомнить. Она ненавидит это. И через несколько месяцев она умерла. Её безжизненное тело, распластавшись по асфальту, лежало у стен школы. С крыши на него смотрели светлые глаза. У Акито рой жуков в голове. Они кружатся, садясь на все несуществующие поверхности, жужжат, потирая мысли. Акито не помнит своих трясущихся пальцев. Не помнит своих слез. Но помнит чужие. Помнит высохшие крошечные капли на её закрытых глазах, помнит улыбку. Почему она улыбалась в ту долгую секунду? Почему из кармана её пиджака выпала краткая грязная записка, которую он, не думая, забрал себе? Почему в тот день скорбили все? При этом делая абсолютно не причастный к этому вид?

***

Дома всё так же темно. Он не любит темноту, предпочитая работать в теплом свете, давая солнцу свободно пускать свои лучи, даже не смотря на сонные болящие глаза. Но после её ухода всё охватил мрак. Глубокий, затягивающий в себя немой паникой и трясущимися пальцами. Осталось не столь много дней. Акито перестал думать, оставив чужое фото в хламе письменного стола. Его бледные руки дошли до балкона. Сквозь шорох занавесок и неразбитое окно, что пугает каждый раз и обещает когда-то осыпаться осколками на пол, он выходит на холод. Он и не думает закрыть за собой дверь, чтобы ледяные потоки воздуха не окатывали квартиру. Рыщется в коробках, перебивает холсты и бумаги. Акито сохранил всё. От холстов выше него самого до крошечных скетчбуков, что она всегда помещала в свою сумочку и носила с собой, запечатляя цветными ручками мимолетные моменты. Взгляду приглянулась самая дальняя коробка, которую он никогда не трогал. Эна никогда не говорила что там, сразу убрала куда подальше и забыла, заставив забыть и всех остальных, будто фрагментов жизни, когда акрил медленно расстилался мастихином по холсту, не существовало. Акито теперь это особо не волновало, некому поднять голос и испортить новый маникюр в попытках его поцарапать. Он аккуратно вытаскивает коробку, стараясь не задеть другие. Из неё на него смотрят холсты, заботливо укрытие плёнкой от пыли. Шинономе прикрывает дверь, толкая её ногой, ставит коробку у кровати, а сам падает на постель. Руки медленно перебирают картины, невесомо проходясь по каждой, поглаживая неровную от слоев краски поверхность. Глаза цепляются за обычные портреты людей. Где-то картина брошена до первой прописки, где-то почти закончена, та, что сейчас у него в руках, кажется, была отложена в сторону как только её коснулась запачканная краской кисть. На обратной стороне каждой дата, выведенная мягким карандашом. У каждого портрета разница в пару дней, какие-то и вовсе сделаны за один день. На каждом есть подпись. Всё так же с обратной стороны, карандашом, но узнаваемая, принадлежащая лишь ей. Акито уже никогда не понять почему неплохие с виду портреты неизвестных людей оказались когда-то под замком. Зрачки расширяются в немом удивлении, сердце сбивается с привычного ритма, пальцы пробирает колкий холод. Глаза. Чёртовы серые глаза. Смотрят на него так цепко с портрета. Прорисованные до конца, с поставленым ярким бликом, несмотря на темноту вокруг. С подкрашенными длинными ресницами, красными тенями у нижних век и родинкой под левым глазом. Ничего кроме острых черт лица не дорисовано, лишь голубая рубашка накидана цветом в общих чертах. Вопрос за вопросом выстраивается в цепочку, но тяжёлые звенья не переплетаются между собой. Вопросы отдельны. У вопросов нет ничего общего, кроме взгляда серых глаз. Какого черта она рисовала его?... На цифрах сзади середина апреля. Не так далеко от её смерти. От этой трагичной даты отедяла лишь пара дней. Ни рядом с подписью, ни дальше от неё ничего нет. Места нет. Где она рисовала его? Где она его видела? Акито с дрожью в пальцах хватает другие картины, перебирает их, не разглядывая лица людей. Смотрит лишь на даты, считает дни. И откидывает всё на пол. С огромной любовью к каждой нарисованной ей линией, просто кидает на пол. Его портрет ‐ её последний рисунок. Шинономе сметает всё со стола одним движением. Раскрывает крышку ноутбука, не думая просматривает вкладки. Найти сейчас необходимо. Не мог же преследующий его музыкантик не рассказать о прекрасном портрете? Посты, с публикации которых прошло пару лет, длинные фразы, видео. Другие люди. Другие работы. Другие места.

***

Он обхватывает себя руками, чувствует себя безумцем, смотрит с паршивым видом на выпавшую из рук кисть, что теперь запачкав всё вокруг краской, валяется на полу у его ног. Смотрит снизу на него так насмешлево, шепчет, мол он проиграл сам себе, перешел черту недозволенного, посмел тронуть то, что ему не принажледит. Акито поднимает взгляд на портрет. На портрет, который он спустя столько лет заканчивает вслед за своей ушедшей сестрой. Когда то он поклялся и ей, и себе не трогать её картины. Не дорисовывать, не использовать как черновики. Не трогать. Разграничивать своё и её. Но сейчас он нарушил это обещание, обговаривавшееся, кажется, недозволенно много раз. Нарушил, сам не осознавая этого, случайно, в порыве неизвестных чувств. Нить правды между ними теперь разорвана. Ещё при её жизни она натягивалась слишком сильно, грозясь разорваться, но её волокна каждый раз выдерживали, становясь лишь прочнее. Но теперь она не сможет увидеть. Значит и сможет простить? Прощения нет от молчаливых мертвецов и он слишком устал, чтобы вновь возвращаться на кладбище и лить слезы, поглаживая ледяное надгробие.

***

Пришлось привести себя в порядок, зачем - неясно. Пришлось снова выбраться из нагретой квартиры и слушать гул дождя по чёрному зонту над головой. Хотя бесцельно шатаясь по улице уже пол дня, начинало казаться, что никогда в квартире не было тепло, а наоборот ещё холоднее, чем здесь. Под холодным дождём, редкими порывами ветра и лужами под ногами, что уже затопили его ботинки и заставляли коченеть пальцы ног. Взгляд тяжёлый, ледяной от дождя и такой чертовски больной, что уже цепляет краями невидимое лико смерти. Он чувствует себя слабаком. Будто сдался впервые за столько прожитых лет. Упал на колени, схватившись за болящую голову и зарыдал. Позволил нацепить на руки наручники и оставить себя за решёткой. Будто ему нужны эти трупы и их живые души. Будто ему не нужна сестра, как казалось в глупости детства. Но ноги послушно несут его в направлении неизвестной раньше кофейни. Он никогда в неё не заходил, да и признаться честно, не собирался. Ему абсолютно не были близки подобные заведения. В них его иногда затаскивала Эна, когда непонятно зачем с доброй улыбкой брала его на прогулку со своими подругами. Домашние подгоревшие панкейки от того, что их на минуту дольше нужного забыли на плите и ужасно сладкий кофе привлекали Акито куда больше. Несмотря на свою небрежность и неидеальный вкус, они куда ярче ощущались на языке, чем пустая пластмасса из очередной красивой кофейни. Акито беглым взглядом осматривает кофейню снаружи. Ничего интересного: вывеска с названием, на двери аккуратная табличка "открыто" и глупые неудобные ступеньки сбоку. Он залетает внутрь, над его головой звенят колокольчики, знаменующие приход очередного посетителя. В первую секунду их треск режет уши, но после сразу замолкает. Акито подходит к стойке, заказывает первый попавшийся кофе, вроде как обычный эспрессо, оплачивает его крохами с банковской карты. Пару секунд понаблюдав за бариста, он разворачивается в сторону столиков. И видит его. Взгляд находит его моментально, впечатывается, разбиваясь мухой о стекло. Акито сглатывает ком в горле. Сейчас и больше никогда. Он выбирает сейчас. Хватает чашку с горячим кофе и уверенными шагами двигается к парню. — можно? — Акито кивает на свободный стул рядом с Тоей. Его абсолютно не волнует, что в паре шагов есть как куча свободных столиков. Он ставит чашку на деревянную поверхность, а сам падает на стул, ещё не успев получить неуверенное согласие от будущего собеседника. — ну здравствуй, Акито Шинономе, верно? Акито. Шинономе. — верно, — Акито еле сдерживает свое удивление, когда чужие нежные губы с краткой заминкой, но произносят его имя. — и откуда же вы распологаете информацией о моем имени? – из его уст чуть не вырвалось "настоящем", хотя смотря в эти ясные глаза, думалось, что скажи бы он так мало бы что переменилось. Он что-то знал об Акито. Это одновременно пугало и заводило, запуская шестерёнки в голове, что уже давно прогнили от скуки и одинаковых дней в окружении четырёх стен комнаты. — я был знаком с вашей сестрой, — Аояги отвечает с заминкой, будто пытался вспомнить откуда в мыслях всплыло чужое имя или делал вид, что пытался вспомнить. — кстати, как она? — мертва. — Акито отвечает без промедления, резко и сразу. Поднимает отяжелевший от вопроса взгляд на собеседника и видит ничего. В его глазах не проскользнуло удивление хотя бы на секунду. Он знал. — мне жаль... — ему не дают договорить, перебивая, и ставят в тупик, отрезав и путь назад. — к чему сожаление? Сам же всё видел. Не стоит мне врать. — на этот раз удивление проскальзывает в сырой серости чужих глаз. Тойя открывает рот, порываясь что-то сказать, но тут же замолкает. — я в этом не виноват... — знаю. Я вас и не виню. — Акито наконец пробует свой кофе. Горечь неприятно оседает на языке, но она, пожалуй, именно то, что нужно ему в этом тяжёлом диалоге, который приходится вести непринуждённо для вида. — я в то время часто играл на пианино в одном кафе, там и познакомились. Она предложила меня нарисовать. Я думал она подарит картину мне, но не успел даже посмотреть на неё, а она уже ушла. Сказала только, что я - последний. — Аояги опустил глаза на свой недоеденный десерт, к которому так и не притронулся за весь их разговор и, видимо, не собирался. Шинономе не стал ничего спрашивать, лишь допил кофе, оставив чашку на столике и молча ушёл. Однако у порога остановился, чтобы ещё раз взглянуть на чужое лицо, на котором играла растерянность молчаливой резкости поступка. Акито ушёл. Просто взял и ушёл. Подтвердил свои догадки, не узнал ничего нового, не спросил хотя бы номер телефона. Просто, блять, ушёл, оставив Аояги в полной растерянности. После разговора болезненно ныло в груди. Чужая внешность в жизни оказалась ещё более притягательной и ему оставалось лишь надеялся, что Тойя не замечал, что с него не спускают глаз. И что делать дальше Акито не знал. Просто убить, как и должен был, изначально не пытаясь влезть в параллели между историями этих людей? Наверное. Его, так или иначе, никогда не интересовала чью жизнь он отнимает и какой она была. Дождь закончился еще до того как он вышел из кофени и сейчас лишь редко опускал на землю мелкие, уже иссохшие капли. Акито нащупал сигареты на дне сумке и, достав одну, закурил. Отчаянно хочется кашлять и не хочется курить. Но абсолютная усталось твердит наоборот, потому он делает ещё одну затяжку. Стоило, наверное, просто пойти домой. Но Акито останавливается, облокачиваясь спиной на кирпичное здание позади. Крутит в руках зажигалку, вдыхает едкий дым и думает, что как бы не хотелось на первый взгляд, с ним лучше не связываться.

***

Сроки ещё не поджимают, но долго откладывать всё равно не стоит. Стоит снова выйти на противную улицу и найти его. Акито не хочется. Не хочется снова оказываться в слякоти, не хочется снова вдыхать противный запах сигарет, которым он и так уже давно пропах, не хочется снова видеть его чертовски красивое лицо и растерянные глаза. Не хочется снова терпеть, что ему врут в лицо, а потом делают растерянный вид, что знали все наперёд. Акито тошнит. Но он украдкой заглядывает на чужую страницу, куда уже давно не постили ни одной фотографии. Свежая дата его удивляет. Опуская глаза вниз экрана, в самый его угол и поднимая обратно он насчитывает разницу в десяток минут. Интересно Тойя достаточно умен, чтобы выкладывать фотографии, сделанные на улице, дома? Это правда совершенно не тревожит, ведь Акито, схватив сумку и секундой позже забросив в неё ещё пару вещей, выбегает из дома. На фотографии не черно-белые фильтры. На фотографии белые лилии и лужи на асфальте. Не хочется рассчитывать за сколько он добежит до места, в которое не хочется возвращаться. Рассчитывать и не стоит. Бешено колотящееся сердце твердит, что встреча в любом случае состоится.

***

Он стоит у её надгробия с букетом белых лилий в руках, издалека Акито кажется, что взгляд его направлен не на знакомое имя на камне, а куда-то вдаль. Тойя оборачивается, услышав тяжёлое дыхание и быстрые шаги, что тут же прервались, остановившись недалеко от него. В серых глазах его стоит какое-то непонятное чувство: то ли тоска, то ли уже одинокий покой. — любишь цветы? — вопрос бьёт под дых, ещё сильнее сбивая дыхание. Мысли путаются в чувстве дежавю. Он смотрит в ответ неотрывно. Рукой достает из открытой сумки пистолет. Глупо. Глупее, блять, некуда, Шинономе. — в отличие от неё, нет. — дуло пистолета смотрит в чужой лоб. Тойю это, судя по спокойствию по лице, даже не заботит. — она мне нравилась. Глупо, Шинономе Акито. Но, пожалуй, правильно. Кровь разливается по белым цветам, что рассыпались, упав с телом на землю. Акито бережно поднимает их, оставляя на могиле сестры. Грязные, окровавленные, не успевшие договорить свою предсмертную фразу, но нежные и красивые. Похожие на неё во всём.