Следы на коже

У Дазая действительно были шрамы от прижжённых сигарет. Маленькие круглые отметины, разбросанные по рёбрам и животу, почти незаметные на первый взгляд, но выдающие себя под пальцами — шероховатостью кожи. Никто, кроме Чуи, не знал об их происхождении. И никто, кроме Чуи, не имел права их оставлять. Дазай вообще не любил боль. Он терпеть не мог физические страдания, презирал бессмысленные раны, полученные в драке, и панически боялся долго тянущей боли. Но в те редкие вечера, когда Чуя слишком злился или когда между ними висело слишком много невысказанного, Дазай позволял ему это. Накахара сперва отказывался. В первый раз он дрожал от бешенства, бросил сигарету в сторону и едва не ударил Дазая кулаком, потому что думал, что тому просто нравится издеваться. Но Дазай тогда посмотрел на него так… без вызова, без насмешки, только с какой-то почти болезненной потребностью — и сказал: — Только ты. Никому больше. После этого Чуя позволил себе. Медленно, со злостью, с дрожащими пальцами. А потом вошёл во вкус. Потому что в этих странных играх было что-то странно правильное для них обоих. Это был их способ говорить друг с другом, когда слова больше не работали. Чуя не ограничивался только ожогами. Иногда он оставлял засосы — тёмные пятна на бледной коже, будто метки, чтобы никто не посмел забыть, кому принадлежит этот человек. Иногда — укусы, оставляя на шее или ключице полукруглые следы зубов. И всегда, после каждого ожога или укуса, он опускался губами к этому месту, целовал горячую, дрожащую кожу, будто извиняясь, хотя сам же и искал этой боли. И даже годы спустя, когда Дазай сбежал из Портовой мафии, а Чуя сжимал в пальцах сигарету на холодном ветру, ему стоило только закрыть глаза — и он вспоминал эти шрамы. Как они пахли. Как кожа под ними вздрагивала. Как Дазай тогда едва слышно выдыхал его имя. И как он сам каждый раз оставлял засос чуть выше, укус — рядом с шрамом, и поцелуй — чтобы завершить ритуал.