Пусти меня в воду

Погода была прекрасная. А вот предчувствия, не дававшие покоя Одиссею, были самыми погаными. Невозможно переплыть с одного острова на другой без того, чтобы об этом не стало известно владыке вод. И Посейдон непременно воспользуется шансом поквитаться со смертным, который восемь лет успешно скрывался от его божественного гнева. Их встреча была не просто вероятна, а более чем предрешена. И раз уж ему известен следующий ход бога морей, этим можно воспользоваться. Как известно, вершина воинского искусства состоит в том, чтобы повергнуть врага, вовсе не вступая в сражение с ним. Может, Афина научила его этому, а может, Одиссей сам пришел к этой мудрости, осваивая искусство войны под стенами Трои. Если он будет на шаг впереди, если застанет неприятеля врасплох, если выкинет что-нибудь неожиданное и перехватит инициативу, у него всё получится. Он знал, что рискует, и у него был план Б — мешок с ветрами, который Гермес передал ему с хитрым подмигиванием. Если всё сложится удачно, он вернёт гонцу Олимпа его подарок нетронутым. Главное — отринуть сомнения и вложить в притворство столько страсти, чтобы и самому перестать отличать его от правды. В конце концов, ему уже приходилось играть безумца — и видят боги, с тех пор поводов сойти с ума по-настоящему у него было предостаточно. На горизонте показались горы Итаки. Погода испортилась, когда до берега оставалось всего ничего. Огромная волна вздыбилась и швырнула плот Одиссея к полоске пляжа; готовый к чему-то подобному, он умудрился ничего себе не сломать, лишь прокатился по песку, не выпуская из рук мешок. Пошатываясь, встал на ноги и спиной ощутил чужое присутствие. Чужой взгляд, полный торжества и злорадства. Перед ним была Итака — бери да беги прочь от безжалостного моря, однако Одиссей не питал пустых надежд: ему не дадут и шагу ступить с мокрого песка. Нельзя отступать. Нельзя показывать страх и замешательство. Нельзя падать на колени, нельзя молить и плакать, нельзя уповать на чужое милосердие и жалость. — Я так ждал… — заговорил Посейдон. Лучшая защита — это нападение. — Я так ждал этого момента, — перебивая его, Одиссей медленно повернул голову, чуть запрокидывая назад и бросая на владыку морей косой, прищуренный взгляд. Губы сами собой разъехались в неуместной, отвратительно-счастливой улыбке. — Идеального момента, чтобы напасть на меня. Так и знал, что ты его не упустишь, — разворачиваясь, он широким, театральным жестом обвёл прибрежные скалы. — Что, когда я достигну берега и мой дом будет уже так близко, наши пути вновь пересекутся. На мгновение брови грозного бога дрогнули. Он явно не ожидал, что его появление не станет для Одиссея сюрпризом — и что тот так обрадуется ему. Впрочем, бог всё ещё ощущал себя хозяином положения, а потому скрыл удивление за ухмылкой: — Верно. Но ты, кажется, не совсем понимаешь, чем это кончится для тебя. — О, я всё прекрасно понимаю, — кивнул Одиссей, многозначительно складывая руки на груди. — Твоя репутация не оставляет простора для фантазии. Ты не можешь просто так взять и отпустить меня, потому что иначе все решат, что ты не такой уж хладнокровный, как может показаться. Так что давай сделаем друг другу одолжение и перейдём к кульминации. Он сделал паузу всего на мгновение. Сжал крепче горло мешка с ветрами. И глядя Посейдону прямо в глаза, не моргая и не колеблясь, выдохнул: — Пусти меня в воду. — …Что? Это был самый опасный момент. Если рыбка не заглотит наживку, придётся переходить к плану Б. Однако хоть Посейдон и зол на него, ярость никогда не заглушала его разум. Этот голос разума и погубит бога, как только он неосторожно прислушается к нему. Как только он заподозрит, что в покладистости Одиссея есть двойное дно. Как только вспомнит, с каким ликованием трояне закатывали в город деревянного коня — и чем это обернулось для них. Как только в его памяти отзовётся сбивчивый рассказ сына о том, как ему предложили выпить превосходного вина, от которого он забылся глубоким сном, а проснувшись, не увидел больше белого света. Бойся данайцев, дары приносящих. — Пусти меня в воду, — повторил Одиссей таким тоном, что, услышь он его от кого другого, то не пустил бы негодяя ни на порог дома, ни за городские ворота и даже корабль его в своей гавани не пожелал бы увидеть. На божественный лик пала едва уловимая тень растерянности. Посейдон нахмурился; ему всё меньше нравился сценарий, который им двоим так настойчиво навязывал Одиссей. — Что за грязную игру ты затеял? Рыбка ещё ни о чём не догадывалась, но крючок уже впился в неё намертво. — Ты победил, владыка, — Одиссей поднял одну из рук вверх, сдаваясь на милость моря; во второй он продолжал держать мешок, не очень старательно пряча его за спину. Улыбнулся шире, насмешливо обнажая клыки. — Если тебя ещё тянет поразвлечься, можешь поднять приливную волну и затопить весь этот чахлый островок с концами, мне-то что с того. Только пусти меня в воду. — Погоди, чт… Что всё это значит, эй? — Посейдон начал гневаться. Начал нервничать. Одиссей сделал шаг вперёд — и оскалился ещё пуще, заметив, как фигура бога дрогнула, сдерживая естественный порыв отстраниться. Так здоровые звери инстинктивно избегают собратьев, заражённых бешенством. — Что, тебе и этого мало? — Одиссей зачесал назад волосы, делая вид, что его утомляет строптивость собеседника. — Тогда сперва пусти волну к моему дому. Убей моих жену и сына, — безжалостно отчеканил он, отвергая и обесценивая всё, чем Посейдон мог бы его шантажировать. Усмехнулся: — Быстрее увижусь с ними на том свете, — и сделал ещё один шаг. Его голосом пело коварство сирен, завлекающих корабли на скалы: — Ну же, пусти меня в воду. — Так, прекрати сейчас же!.. — голос Посейдона предательски дрогнул, и Одиссей окончательно обезумел. Сорвался с места, залетая на мелководье и поднимая тучу брызг; его сердце неистово колотилось о рёбра, в глазах горела нездоровая одержимость, а из глотки вырвался дикий, душераздирающий крик: — Пусти меня в воду! — Не пущу! — заорал в ответ Посейдон. Он подался назад — и вслед за ним начала оттекать вода, как будто отлив наступил раньше срока. — Что ты задумал? С кем ты связался на этот раз? Что в этом мешке?! — Пусти меня в воду! Почти срывая голос, Одиссей в несколько прыжков вновь оказался едва ли не по колено в воде, которая тут же отпрянула от него, как от прокажённого; преследуя убегающую волну, он пнул её, разбивая на тысячи осколков, и с наигранным раздражением воззрился на бога. Тот успел выставить вперёд трезубец; Одиссей, ликуя, осознал, что Посейдон не собирается нападать — он готовится защищаться. Он ничего не понимал. Он боялся — и с каждой секундой боялся всё больше, прокручивая в голове бесчисленные варианты ловушек, в которые его пытался заманить свихнувшийся смертный, которого внезапно перестала страшить неминуемая гибель. Рыбка трепыхалась и ничего не понимала — и от этого с каждой секундой боялась всё больше. — Не вздумай шутить со мной! Почему ты делаешь вид, будто тебе не терпится умереть? — О-о-о, нет, я ни капли не шучу! — и, противореча себе, Одиссей расхохотался; от него до берега протянулась полоса отмели — вода брезговала прикасаться к нему. — Я уже пожил более чем достаточно, не находишь? На проклятой Огигии меня так часто тянуло броситься со скалы и покончить со своей никчёмной жизнью, однако я знал, что это разобьёт тебе сердце! — оборвав смех, он уставился на Посейдона пустым, немигающим взором. Почти прошептал: — И вот я здесь, почему же ты медлишь? Почему разбиваешь мне сердце? — и вновь перешёл на крик: — Что не так, владыка морей?! Пусти же меня в воду! — Хватит! Не смей… Ни шагу больше! Огромная волна налетела на Одиссея, однако вместо того, чтобы накрыть с головой и потопить, лишь оттолкнула к суше; Посейдон не хотел лишний раз рисковать и хоть бы и отчасти выполнять требование настырного смертного. Опрокинутый на песок, Одиссей тут же вскочил на ноги и опять оказался у самой кромки, которая дрогнула при его приближении и выгнулась неестественной дугой. — Что, тебе уже не нужна моя жизнь? Тогда что тебе нужно? — набрав в грудь побольше воздуха, Одиссей выдал: — Хочешь, я притащу сюда своего сына и при тебе выколю ему глаза?! Тогда ты пустишь меня в воду?! — Монстр! — взвыл Посейдон. — Ослепить собственного сына? Серьёзно?! Да чтоб тебя керы драли! — он взмахнул трезубцем, проводя невидимую черту. — Убирайся прочь и никогда больше не показывайся в моих владениях, ты, чудовище! И он погрузился в волны, постаравшись, чтобы это не слишком походило на бегство. Отдышавшись, Одиссей ощупал горло: кажется, он немного охрип, пока орал на воду. Постоял ещё немного, опасаясь, что Посейдон решит вернуться и всё же взять своё — на этот случай он приготовил для него второй акт выступления. Однако море оставалось безмятежным, только рябь на волнах походила на не унявшуюся дрожь. Закинув мешок с ветрами на плечо, Одиссей зашагал прочь, как ему и велели. Если бы он умел так убедительно играть безумие двадцать лет назад, может быть, он и не поехал бы ни на какую войну. С другой стороны, если бы он не поехал на войну — а потом не старался бы всеми правдами и особенно неправдами вернуться обратно, — он не сумел бы так натурально сыграть. Да и сыграть ли?