Сами собой подавались

      Кухонные часы с сухим щелчком отбили десять вечера. Дмитрий тяжело толкнул дверь и вошел в коридор, в котором стоял тяжелый запах табака и сырости. Стук его шагов глухо разнесся по квартире. Пошарив по стене натруженной и мозолистой рукой, он нащупал советский выключатель и щелкнул им. В тусклом свете одинокой лампы под потолком стены показались Дмитрию серее обычного — обои кое-где отслаивались от сырости, штукатурка уже давно осыпалась, а деревянные плинтуса сгнили. Свет горел только на кухне, из гостиной не доносилось ни звука: телевизор был выключен. Значит, дед сидит там. Дмитрий переехал к нему несколько месяцев назад, когда жизнь начала рассыпаться у него на глазах. Родители прямо сказали, что видеть его на пороге не желают, съемное жилье оказалось не по карману, а об ипотеке оставалось только мечтать. Так он и оказался в дедовой квартире. Сама квартира находилась в облезлой пятиэтажке на самой окраине города, за которой начиналась промзона.       Сам по себе Дмитрий — человек сонный и, как говорят окружающие, мрачный. Лицо его, худощавое, обостренное, носило на себе следы долгих бессонных ночей. Глаза, глубоко посаженные, блестели каким-то напряженным огоньком — то ли отчаянием, то ли безразличием, которое, как ни странно, соседствовало с внутренним кипением. Внешне он выглядел угрюмым и даже озлобленным, но внутри разрывался от сомнений. Каждый его прожитый день — бесполезная борьба с самим собой.       Сняв тяжелые зимние ботинки, Дмитрий вошел на тесную кухню. Внутри только одно старое окном в деревянной раме, тусклая лампочка под потолком, облупленная газовая плита, две табуретки и небольшой столик, на котором стояла алюминиевая миска с отварной картошкой в мундире и тарелка с нарезанной селедкой — нехитрый, но сытный ужин. Рядом — два граненых стакана и бутылка водки.       У стола сидел Виктор Петрович — дед Дмитрия. Престарелый мужчина, но все еще крепкий и крупный. Лицо его носило отпечаток долгих лет труда и тяжелой жизни, когда-то широкие плечи теперь немного осели, но в каждом движении все еще чувствовалась сила, та самая неукротимая внутренняя мощь, что годами держала его на плаву. Лицо же было покрыто глубокими морщинами, в которых угадывалась смесь грусти и твердой решимости. Он знал, что внук переживает не лучшие времена, но не привык об этом говорить прямо. Вместо этого Виктор Петрович налил водки в два стакана, молча указав на стул напротив себя.       — Садись, Димка, — коротко бросил он, голосом низким и спокойным.       Дмитрий опустился на стул, вытянул ноги и уставился в пустоту. Было видно, что его что-то гложет, что мысли его блуждают где-то далеко, в стороне от этого застолья.       — Ну, давай за здоровье, — предложил Виктор, подняв свой стакан.       Дмитрий слегка усмехнулся — едко, нервно, словно это слово показалось ему почти насмешкой.       — Да на кой хрен сдалось мне это здоровье, дед? Прожить бы жизнь и все.       Эти слова будто ударили Виктора. Он слегка напрягся, но ничего не сказал сразу. Лишь посмотрел на внука, долго, внимательно, словно пытался прочесть его мысли. Потом, чуть сощурившись, он поднял стакан выше:       — Ага. Все помрем, все под Богом ходим. Но как живем то, Димка? Вот в чем суть.             Они выпили. Дмитрий почти механически проглотил водку, не закусывая, и снова уставился на пустоту. Виктор, напротив, аккуратно наколол селедку на вилку и, не сводя взгляда с внука, положил себе кусочек в рот.       — Ты сам говорил, — вдруг резко бросил Дмитрий, не отрывая взгляда от стены, — что жизнь — штука простая. Дом, работа, дом. Через 50 лет — похороны. Ну, и где тут смысл?       Виктор положил вилку на стол, задумчиво проведя рукой по подбородку. Глаза его, глубокие, будто потемнели, но в них сверкнула какая-то внутренняя решимость.       — В людях, Димка. В людях. В том, что оставляешь после.       Дмитрий покачал головой и коротко хмыкнул.       — Да кому я нужен? Никому. Живу, как все: сегодня есть водка, колбаса, пиво, сигареты — хорошо. Завтра нет — ну и черт с ним.       Виктор нахмурился, сжал губы. В голосе его вдруг прозвучала обида.       — А ты думал, кто-нибудь тебя за шкирку вытащит? Все по-быстрому теперь, Димка. Все! Нажрался, вырубился, утром снова — это легко. А копнуть глубже — страшно. Да и лень вам…       — А что копать-то? — Дмитрий резко обернулся к нему, лицо его исказилось злостью. — Все ведь разворовано, дед! Все продано! Вы в своем Союзе хоть верили во что-то. А мне во что верить?       Слова прозвучали как удар, но Виктор выдержал их. Он молчал несколько секунд, словно собираясь с мыслями. Потом поднял голову и сказал, медленно, но твердо:       — Мы верили, потому что не про себя жили. А вы… — он вдруг повысил голос, но не крикнул, а будто ударил словом, — сами собой подавились. Эгоизмом своим. «Мне, мне, мне!»       Дмитрий схватил стакан, залпом выпил и поставил его на стол с силой, отчего водка в стакане Виктора, налитая до краев, чуть выплеснулась на скатерть.       — А кто нас такими сделал? Ваше поколение ведь, дед. Вы думали, что мы посмотрим на ваши ордена, медали…       Виктор посмотрел на внука, осадив его. Взгляд старика был твердым, с ясной решимостью, но теплый. Говорил он не громко, но с нажимом, как будто хотел достучаться до самого сердца.       — Ты думаешь, что у нас все все легко было? Легко сейчас. Можно быть умным в интернете, сидя за экраном, не отвечая ни за что. А в жизни то как? Погляди на себя: страшно поговорить с человеком, страшно взглянуть в его глаза, ведь там может быть не то, что тебе нравится, правда? Вот и я сижу здесь, рядом с тобой, пью из одной бутылки, и точно знаю — ты мне врешь. Да что уж говорить, сам себе ты тоже врешь.       Дима молчал с полминуты. Он отвел взгляд, как бы пытаясь спрятаться от слов старика, но ничего не мог с собой поделать. Внутри что-то сжалось от боли, и только пустота ответила ему. Он не знал, что ответить. Знал лишь одно: все его попытки были тщетны. Все в его жизни было тщетно.       — Не вру я, — пробормотал он, — просто... просто пусто все.       Виктор помедлил, посмотрел на него долгим взглядом, словно пытаясь что-то разглядеть в его глазах, и тихо, почти с жалостью, продолжил:       — Пусто потому, что жить не хочешь. Потому что жить — это труд. Не ныть о том, как все плохо, а пахать, как это делали мы, чтоб внук твой, вот так же, сидя, спорил с тобой, ставил вопросы, на которые ты не можешь ответить.       Дима в очередной раз поднял стакан, пустым взглядом окидывая мир вокруг. Он не знал, почему Виктор говорил все это. И не знал, что ответить.       — А может, и не будет у меня внука, — сказал он, с тоской и какой-то обреченной уверенностью.       Старик задумался. На мгновение его глаза потускнели, и в них отразился страх — глубокий и почти неосознанный. Он отпил из своей рюмки и, словно находит себя в собственных словах, сказал, тихо, но с тяжестью:       — Вот этого-то я и боюсь. Боюсь, что ты, Димка, так и останешься один. Без никого. В пустоте, без продолжения.       Дима молчал, его взгляд потихоньку перемещался на стол, на этот старый хлеб, на картошку, что лежала перед ним, но ничего из этого он не видел. Он только слышал эти слова, будто они эхом пронзали его грудь. В голове крутились беспорядочные мысли. Он хотел что-то сказать, но что мог он сказать в ответ? Все, что он чувствовал, это безнадежность.       Виктор продолжил, мягче, с грустью, которую он не мог скрыть.       — Тебе, Димка, давно уже жену пора подыскать. Ну или хотя бы попробовать, а то так и останешься один до самой старости.       Дима сгорбился, его лицо стало жестким, он даже усмехнулся, но неискренне.       — Жену? Кто на меня посмотрит? — сказал он, качая головой. — Нет ни денег, ни машины, ни пресса накачанного. Я кого-то заинтересую?       Виктор покачал головой, его выражение было жестким, но в глазах мелькнула тень сожаления.       — Бабки, машины, прессы… Где вы всего этого понабрались? Мы раньше любили не из-за этого. У нас не было ничего, что можно было бы показать. Все жили одинаково, в бедности, но без этого... мы были людьми. Душа, Димка, душа. Вот, что важнее всего.       Дима поднял голову и встретился взглядом с Виктором, в его глазах сверкнуло что-то злое, уязвленное.       — Душа… Да кому она нужна? Все давно уже продано. Да и как же вы все жили одинаково бедно, а? Не были все такими уж одинаковыми. У кого дачи стояли, машины… «Волги» в гаражах.       Старик нахмурился, у него в глазах отразился какой-то внутренний протест, но он продолжал спокойно, с некоторой нотой презрения.       — Это ты про номенклатуру. Про тех, кто наверху.       Дима слегка приподнял брови, будто это слово стало для него чем-то новым, чем-то непонятным.       — Номенклатуру? Кто это?       Виктор чуть откинулся назад, опершись спиной о стену, будто его слова были не просто сказаны, а оставались в воздухе, требуя понимания.       — Шишки партийные, Димка. Начальники жизни. Те, кто наверху сидел, кто имел все, что хочешь. Они-то жили по-другому. А мы, простые люди, жили, как могли. Мы с твоей бабкой на годовщину говядину ели, как на праздник. 300 граммов на каждого, и то — не каждый год. Все остальное — селедка, картошка, хлеб черный. Крупа какая-нибудь. Свадьба у нас была на десять человек: наши родители, да братья с сестрами. Платье занятое. Я женился в рубашке, которую мне в 17 лет мать подарила. Ползарплаты за нее отдала. И знаешь что? Мы были счастливы. Мамка моя батю с войны встречала. Калеку, без руки, с контузией. Но она его любила. Не у всех тогда мужики вернулись. Вот это была любовь, Димка. А сейчас что?       Дима, слушая его, ощущал внутри как бы недоумение. Он по-настоящему не мог понять, как вообще возможно было так жить. Этот старик будто говорил о каком-то другом мире, которого никогда и не существовало. И все эти слова ему казались ненастоящими, как какой-то мираж, пустая идеология.       — Ну да, дед. В ваше время, может, и верили, и любили. — Сказал он, тихо, почти презрительно. — А сейчас? Любить нельзя — обманут. Верить людям нельзя — обманут. Настоящего нет ничего.       Виктор вздохнул, как бы не желая продолжать этот разговор, но внутри у него все кипело. Он знал, что сейчас должно быть что-то сказано, но не знал, что именно.       — Это ты сам себе выдумал. Все настоящее, Димка. Просто оно не во внешнем. Не там ты честность искал. Ты на все смотришь через призму того, что везде все лукавят, все друг друга обманывают. И, несомненно, это следствие твоего опыта. Возможно, тебе и врали о любви когда-то. Но, может, тебе кажется, что все обманывают, потому что и сам обманываешь всех вокруг? И себя в том числе. Убедил себя, что человек ты конченный и потерянный, что ничего уже в твоей жизни не будет, оттого и ищешь везде разводилово. И людям подаешься ты с такой стороны. Мол, давайте, разводите меня, я все приму, я со всем смирился.       Виктор Петрович выдержал паузу, наполнил обе рюмки и, вместе с внуком, они опрокинули еще по одной. Закусив все той же селедкой, он взял одну картошку в мундире, принялся ее чистить от кожуры и продолжил:       — Любить — это труд, Димка, труд. Понимаешь? Это когда у тебя ничего нет, а ты все равно любишь. Когда у тебя в доме холодно, окна продувает, батарея не греет, а вы все равно лежите вместе в обнимку, и вам тепло. Потому что вы открыли друг другу душу. Да, ругались, бывало. Но мирились. Потому что понимали: больше никого не будет. Чувствовали ответственность друг за друга.       Дима молчал, его взгляд скользил по кухне. Все в нем сопротивлялось, но в глубине души что-то тихо откликалось на слова старика. Словно кто-то начал раздувать едва потухший костер.       — Звучит как сказка, — наконец сказал он, глядя в пол.       — Оттого так и живете. Потому что вы в сказки не верите. Мы верили. Глупо, конечно, наивно, но верили. Один коммунизм чего стоил… Одна большая сказка с плохим концом. Вы не верите ни в людей, ни в любовь, ни в труд. Мы то знали, что счастье не в деньгах, не в машинах. А в другом. А вы друг друга все на материальное меряете, на внешность. Беда твоя, Димка, что ты сам себя дешево оценил.       Дима молчал, и это молчание было тяжелым, как тень, которая нарастала в комнате с каждым словом Виктора. Он почувствовал, как что-то холодное и неизбежное заполняет грудь, но не мог найти слов, чтобы выговорить все, что сжигало его изнутри. Он не мог взглянуть на деда, не мог открыть ему свою душу, потому что было слишком больно. В словах Виктора была не только строгость, но и эта странная, почти болезненная забота, от которой хотелось сбежать.       – А как иначе, дед? – наконец вырвалось у Димы, голос его был почти хриплым, а в глазах светился какой-то отчаянный огонь. – Мне двадцать шесть, а у меня ничего нет! Я не красавчик, не бизнесмен. Ни машины, ни квартиры. Девушки сразу спрашивают: «Что ты можешь мне дать?» А я что могу? Да ничего! Я не могу ничего предложить. Нет у меня ни будущего, ни стабильности. Я об этом не могу даже мечтать!       Он замолчал, почувствовав, как холодный страх ползет по его спине. Он чувствовал себя слабым и беспомощным, как ребенок, который не в силах оправдать надежды взрослых. В глазах Димы был не вызов, а скорее растерянность, с которой он сталкивался с этой суровой реальностью, будучи не в силах ни изменить, ни справиться с ней. Виктор же спокойно налил еще водки, как если бы не слышал слов внука. Он не торопился, словно каждый момент был важен, и, в свою очередь, смотрел на него так, как будто хотел проникнуть в самую душу. В его глазах не было гнева или осуждения, лишь какая-то странная, тяжелая тоска.       — Дать можно душу, Димка, – сказал он наконец, спокойно, как будто это было самым простым и очевидным решением. – Но это страшнее, чем айфон купить. Душу показать – это значит открыться, значит позволить себе быть уязвимым. А что если в ответ тебе просто плюнут? Вот ты и прячешься. Ты от жизни прячешься, от людей. Ты боишься быть собой. Притворился таким непробиваемым одиночкой, а сам страдаешь.       Дима молчал, и его взгляд продолжал опускаться вниз. Он не знал, что ответить, потому что чувствовал, что эти слова, казалось бы такие простые, на самом деле были для него непостижимыми. Он боялся. Он боялся не только того, что могло бы случиться, но и того, что происходило в нем самом. Он боялся этой пустоты, что нестерпимо жгла его изнутри.       Виктор тихо наполнил рюмки, и взгляд его стал мягким, но все равно настойчивым.       – Давай, пей. – сказал он и голос его теперь был как утомленный шепот.       Дима поднял взгляд. Он не знал, что ответить, потому что в его душе было что-то такое, что он не мог выразить словами. Взгляд его стал острым, как нож, и в нем была одновременно и горечь, и невыразимая тоска.       – Так повода нет, дед… – едва слышно сказал он, ожидая, что от этих слов что-то изменится.       Виктор посмотрел ему в глаза. Он не ответил сразу, понимая, что сказанное должно остаться в памяти внука навсегда.       – За правду. Ту, что на сердце лежит, – сказал он, и эти слова прорезали тишину. – За то, чтобы не боялся ты жить, Димка. Я тоже через это проходил. Смотрел только иначе. Под другим углом. И не так страшно было.       Они выпили и молча сидели еще минут пятнадцать. Тиканье старых часов в углу комнаты было единственным звуком, который нарушал эту тягучую тишину.