Нитями Мнестии

В час занавеса купальни златиусов пустовали. Божественные избранники, намаявшиеся от последних событий, не нашли сил даже расслабиться в золотистой воде, предпочитая уединение в покоях. Однако атмосфера тут все равно стояла напряженная, потому что двое непримиримых личностей решили в очередной раз испытать друг друга. Анакса разлегся на лежаке и, подтянув к себе ноги, едва удерживался, чтобы не закинуть одну на другую. Он чувствовал себя хозяином положения, а всеведующему ткачу это не нравилось. Альфа привык считать себя главным, особенно на собственной территории купален. И без того невидящий взгляд Аглая то и дело соскальзывал с документов в противоположный угол купален. Он смотрел так, будто ежеминутно хотел начать читать лекцию о нормах приличия. Но не мог. Потому что сам виноват, что настоял, чтобы Анакса был одет «соответствующе» для купален. Поэтому хитон и «соответствовал», а больше ничего другого на нем и не было. На губы наползла победная усмешка, и все-таки Анакса перекинул ногу на ногу, давая чужой фантазии больше простора. Все по установленным правилам. В полном соблюдении чужих требований. Маячивший рядом Керкес тоже веселился и, кажется, наслаждался их игрой на нервах друг друга, как божественной амброзией. Излишней театральностью Анакса не был обделен никогда, как говорил его учитель, но до поры применялась она лишь от ученых дум. Эмоциональность от приобретенных гормонов скакала стократ, и даже не от неразрешимых дилемм, а от суровой реальности чужих тел, запахов и взглядов. У него зудело поинтересоваться у Керкес, а заодно и прощупать свою теорию, как он с этим жил. Но после размышлений пришел к выводу, что когда проблема с рождения, к ней привыкаешь. Его же выкупали с головой не только в гормонах, поэтому его кроет настолько, что начало нравиться эпатировать окружающих больше, чем обычно. Ну ничего, к собранию он вернет сбежавшую крышу на место (или она улетит окончательно, но это уже не так уж и важно). Но особенно ему любопытно было стриггеррить Аглая. Или это вылезла скрытая до этого вредность, или повлияло ядро Керкес. После условного заточения на все его реплики наедине Аглай выдавал нетипичные реакции. Едва скрытая несдержанность, смущение, показательная строгость и игнорирование. Последнее особенно задевало Керкес, ведь ему очень нравились, как эти двое сходились в словесных схватках. Он, вторя избраннику, подливал масла в огонь, заигрывая с Аглаем, не давая тому сосредоточиться на документах. Аглай всё больше походил на одну из своих бездушных швей. Стойкий, сдержанный, идеальный, спокойный, рассудительный, до жестокости справедливый, больше всех приближенный к божественной безразличности. Что будет, если его разозлить? Заставить вынырнуть из золотого омута дел и вспомнить, что такое ощущения и чувства. Керкес, вторя чужим мыслям, опять скользнул на противоположный край купален, куда спрятался от них недовольный Аглай. Титан, навернув пару кругов, попытался скинуть пару свитков в воду, ехидно улыбнулся, дернул нити, расслабленно витавшие в воздухе, которые моментально натянулись. Аглай тоже напрягся, поднял голову, отмахнулся от надоеды. Анакса откровенно забавляясь хмыкнул, и звук гулко разлетелся по пустующим купальням. Альфа тут же ожег взглядом и его. Тот только маняще ухмыльнулся. А чужое терпение иссякло. Не разрывая зрительного контакта он опасно приблизился и мрачной тенью навис над Анаксой. — Тебе не кажется что ты нарываешься? Эксперименты окончательно свели тебя с ума? Говорил он, глядя прямо в наглые глаза напротив, а золотистые нити уже проворно оплетали лежак, щекоча чужие ноги. Хитон, довольно откровенное одеяние для Анаксы, на Фаенона произвел неизгладимое впечатление, и Аглая тоже не оставил равнодушным. Вид под подолом представлялся откровенный. Чужие стройные ноги соблазнительно переплелись и едва прикрывали ягодицы со следами укусов и засосов. Впрочем, любоваться ими долго он не дал, наклоняясь навстречу, ближе, чем когда бы то ни было, почти ловя чужое дыхание губами. — Это и есть мой очередной эксперимент, и главная фигура в нём ты.

***

Тонкие нити неприятно стянули запястья, заставляя Анаксу опрокинуться на спину полностью. Аглай, уже не сдерживаясь, закинул чужие манящие бёдра на свои, опасно нависая сверху. Взгляд тухлой рыбы сменился яростными огоньками, он выглядел так, будто готов вот-вот оскалиться и зарычать. — Надо же, — ухмылка так и не ушла с губ, а в глазу воспылал ответный огонёк страсти, — ты ещё не совсем утерял человечность. Руки сдавило до боли, Аглай таки показал клыки и выпустил феромоны. Удушающий аромат сладости с ноткой золота и свежести купален, совсем не типичный для альфы, зато для златиуса, титана романтики, в самый раз. Правда, тот сейчас вовсе не романтично, до синяков сдавливал чужие запястья и, кажется, хотел жестоко покусать. У Анаксы разгоралось уже знакомое чувство довольства и радости, распиравшее грудь, когда он докапывался до очередной истины. И свой чарующий смех он сдержать не смог. Что только больше пьянило Аглая. Его заткнули поцелуем, жестким и кусачим. В нос густо забился чужой аромат, и голова начала знакомо плыть от возбуждения. Правда, теперь его не зажимали, и свободное тело действовало само, выгибаясь навстречу и потираясь пахом о чужой стояк. На изгиб спины легла жесткая рука, притягивая ближе, удерживая и мешая ёрзать. Когда губы Анаксы цветом стали напоминать спелый гранат, Аглай отступил. Окинул взглядом раскинутое под ним тело, старательно пытался вернуть строгий вид, но нити не спешили отпускать добычу и только больше оплетали предплечья, оставляя собственнические следы и там. Анакса дразняще облизнулся, на пробу дёрнулся, выгнулся в путах, провоцируя дальше. Провокация сработала. Аглай, еще более похолодев, глянул куда-то ниже губ, поднял руку и, едва касаясь, провел по шее, по месту, где красовался свежий укус другого альфы. Анакса отклонился, открывая шею, больше подставляясь под исследующие касания, и довольно ухмылялся. Альфы, даже полубоги, похоже, были одинаковы в своих собственнических повадках, даже на бет, пусть и с гормонами омег. Он уже собирался ехидно поинтересоваться у Аглая, что же он собирается с этим делать, но тот его опередил. — Я знаю, что ты хочешь спросить, и ты прекрасно знаешь мой ответ. Мне все равно. — Тем не менее ты выглядишь недовольным, — очень вовремя они решили поспорить. — Этого твои божественные нити не предвидели? — Не всё, что болтают нити, достойно внимания, — он прикрыл глаза. — На твое поломанное тело не взглянешь без слез. — Что-то не наблюдаю золотых капель на своих бедрах. Тонкое переплетение золота тихо и негодующе звякнуло, впиваясь и оплетая оставшиеся без внимания места — талию, шею. Аглай решил отметиться на его коже по-другому, окутывая сладким запахом всё сильнее. Анакса едва сдержал позорный вскрик, когда его, словно куклу, за бедра вздернули выше. Закинув обе стройные ноги себе на плечо, Аглай плотно стянул их золотыми нитями, навис над ним с похабной полуулыбкой и, глядя прямо в наглые глаза напротив, проник между бедрами членом. Подол хитона задрался, и Анакса мог наблюдать абсолютно похабную картину, достойную какого-нибудь особо извращенного сборника развлечений Месяца Радости. — Меня можно не жалеть, — ошалело высказался он, чувствуя, как румянец выдает его, руша всю самоуверенность. Кажется, за эту неделю он умудрился собрать коллекцию извращений. — Традиционные методы вполне сойдут. Чужая улыбка превратилась в усмешку, ехидные губы бабочками-поцелуями прошлись по связанным лодыжкам. — Не беспокойся об этом. У нас хватит времени на всё. Особо резвая нить скользнула вдоль члена, чувственно обтягиваясь вокруг и опасно блуждая кончиком вокруг уретры. Анакса был в шаге от того, чтобы не начать молиться богам, чтобы экзотические практики на сегодня закончились. Нить ощутимо прошлась по члену, Аглай жарко толкнулся между ног и прикусил изящную лодыжку. Пусть ноги и связаны против воли, Анакса все равно напрягал бедра, чувствуя между ними упругую плоть, и вздрагивал, когда та задевала собственную. Аглай делал это медленно и чувственно, руками сминая кожу и зубами оставляя следы. Он приоткрыл глаза и внимательно посмотрел на Анаксу, который потихоньку терял связь с реальностью. Не столько от ощущений, сколько от того, как Аглая было много. Даже без проникновения он, казалось, прошелся по каждой клеточке тела: густым запахом, нитью, обжигающим взглядом, жесткими касаниями. Между бедер было жарко и липко, и прошлые метки теперь перекрылись смазкой, смывая чужие следы. Когда разум уже был готов утонуть в удовольствии, Аглай остановился с легким вздохом, царапая рукой бедро в последний раз. Когда его ноги отпустили, он не сдержал тихого вскрика. От неожиданности, после того как золотые нити расплелись. Чувство свободы иголочками прошлось по красноватым следам, отдавая в пах тяжелым возбуждением. С рук оковы тоже пропали, но пошевелиться Анакса не успел. Аглай с ловкостью перевернул его на живот потекшей задницей к себе. Лежать таким открытым смущало. Он привык спорить лицом к лицу. Хотя их предприятие уже давно перестало походить на приличный спор. Скорее театр абсурда. В ложбинку скользнули теплые пальцы, легкими касаниями проходясь по сжатым мышцам, потом помяли ягодицы, раздвинули их. Чужие руки явно никуда не торопились, и Аглай хозяйничал внизу обжигающими касаниями по всем чувствительным местам и складочкам. Анакса вздрогнул и сжался, когда два пальца наконец осторожно проникли в него. Опять вздохнул громко и для себя прозвучал совсем жалко и просяще. — Ты течешь, — в голосе альфы звучало самодовольство. — Не озвучивай очевидное, — Анакса едва собрал крохи разума для ответа, преодолевая смущение. Пальцы согнулись и несколько раз грубо толкнулись, выбивая из него новые стоны. Анакса чувствовал. Действительно течет. Как омега. Капли смазки, только увеличившейся от фрикций, каплями скользнули по ложбине под внимательным взглядом Аглая. Анакса спрятал пылающее лицо и едва сдерживал дрожащее тело, чтобы не податься назад и не насадиться уже самому. Дрожащие нити надоедливо скользнули вдоль тела, поглаживая собственные тонкие следы, чувствительно задевая соски. А одна, особо вредная, оплелась у основания члена. Анакса протестующие дёрнулся, понимая, к чему всё ведёт. Довольную улыбку Аглая он чувствовал кожей, когда тот наклонился и скользнул губами вдоль выступающих позвонков. — Посмотрим как ты заговоришь теперь. — Не дождешься, — самоуверенный ответ смазался от очередного несдержанного выдоха. Аглай, не жалея, вошел сразу на всю длину. Анакса выгнулся в нитях от жаркой наполненности. Знакомая пелена заполнила голову, мешая удерживать хотя бы крохи контроля. Чужая рука скользнула в волосы, жестко оттягивая назад, заставляя прогнуться, подставляясь под жесткие толчки. Его полностью подчинили. Купальни заполонили непристойные стоны и шлепки. Нити зазвенели и напряженно натянулись, вторя хозяину. Все мысли утекли в пылающий костер внизу. Анакса плавился в золотистых путах и всё ближе подступал к опасной грани, когда стоны перейдут в просящее хныканье. Уже перешли, когда его особо сильно натянули на себя и прикусили холку. «Ну уж нет.» — он прикусил губу до крови. Для Аглая и так сегодня зрелищ хватает. Он не будет просить. Толчки ускорились, ухо опалил чужой жаркий стон, вторя сорвавшемуся вздоху от Анаксы. Следующей жертвой пало запястье, в попытке заглушить мольбу. Кроме этого, ничего нельзя было поделать. Тело под предательским контролем гормонов только сильнее гнулось,в погоне за удовольствием, подставлялось под прикосновения, зубы, губы, выдавая запахом и лужицей смазки, насколько он близок к краю. Внезапно Аглай замедлился. Замер в нём, навис, обжигая дыханием напряжённо сведённые лопатки. Анакса дёрнулся под ним, ища продолжения удовольствия, вновь глуша просящий стон. Внезапно руку перехватили и осторожно стянули нитями, отнимая от искусанных губ. — Тебе действительно настолько нравится саморазрушение? — щекотно прошептал ему в затылок Аглай. — Я же сказал тебе, что не дождешься, — Анакса хрипло выдыхает это в ткань лежака, не уверенный, как выглядит сейчас: жалко, затраханно или всё-таки чуточку самодовольно. Волосы опять опаляют горячим вздохом, и Аглай целует его в чувствительную кожу у линии роста волос. А потом выходит из него и не без помощи нитей переворачивает обратно. Смотрит в глаза, и Анакса видит в их отражении себя, всё-таки затраханного. Его пострадавшее запястье и бережно трогают губами, проходятся прямо по оставленным глубоким укусам. — Тебе всё надо так чувствовать, — казалось бы, куда смущаться больше, но от внезапной нежности опять наползает румянец. — Так намного лучше, чем «видеть», — Анакса неловко дёргает рукой, и Аглай легко его отпускает. Аглай, не утративший нежного порыва, коснулся повязки. Анакса дёрнулся, нервно отворачиваясь, пряча особо уязвимое место. Руку понимающе убрали и опустили к разлому на груди, прошлись вдоль кромки любопытными касаниями и уже более уверенно перешли к соскам, раздувая угасшее пламя. Не закрыться, не спрятаться, не отвернуться, лучше бы он и дальше утыкался лицом в лежак. Теперь Аглай не смотрел, он выцеловывал его лицо и каждую реакцию на нем от его движений, медленных, но наращивающих темп. Повязку больше не трогали, зато кусали губы, проводили носом по шее, путались рукой в волосах, оттягивая, открывая для прикосновений и укусов шею, ключицы, грудь. Его постыдные реакции и слабости исследовали с трепетной тщательностью. Нити вновь опасно натянулись, крепко сдерживая. Анакса выстанывал свое удовольствие в горячие губы напротив, против воли обнимая ногами чужую талию, чувствуя, как от быстрого темпа поджимаются пальцы на ногах и дрожат бедра. Просящие стоны не скрыть в чужом дыхании. Издевательски зависнув в паре миллиметров напротив лица, остается только тонуть в чужих омутах и разглядывать себя сгорающего в их отражении. Видеть, как оргазм расцветает на чужом лице, подстегивает собственное удовольствие. Но гонка стопорится, хотя тело протестующее пульсирует, требуя разрядки. Анакса тянется, чтобы закрыться, но нити сдерживают, уже аккуратнее. В глаза напротив возвращается осмысленность и налет божественного безразличия. Ну вот, теперь он связанный, разгорячённый и раскрасневшийся, открытый, где только можно, против альфы, вернувшегося в разум. Даже непонятно, какое из двух состояний заводит больше. Впрочем, сейчас ему всё равно, лишь бы кончить. Кажется, это чёткое желание он смог передать Аглаю пылающим взглядом. — Думаю, небольшой награды за свою упрямость ты заслужил, — тот сыто улыбается, и впервые за всё время звучит благодушно. И эти раздражающие губы, наградившие его за последние только сотней язвительный реплик, опускаются на его член, с которого проклятая нить никуда не делась. Форменная пытка — пылать под влажными прикосновениями языка. Просящее хныканье все-таки срывается, и Анакса выгибается навстречу ласке. Но минетом дело не обошлось, и несколько пальцев осторожно, как вначале, скользнули внутрь по растраханному чувствительному отверстию. Предоргазменная дрожь разбегалась мурашками от поджатых пальцев, сил контролировать лицо и тело не осталось совсем, а Аглай все тянул, смакуя чужое напряжение на языке. Медленно погружал пальцы глубже, чувствительно упираясь костяшками в растянутые края. И когда тело Анаксы напрягалось не хуже натянутых вокруг нитей, его отпустили. Он кончает, чувствуя, как плотно сжимает внутри пальцы. Сводит дрожащие ноги, пока его сладкую пытку продлевают осторожными движениями языка. А потом Аглай поднимается, сыто облизываясь, и любуется распластанным под ним Анаксой. Все еще связанным по рукам, с раскинутыми ногами в полном беспорядке, тяжело поднимающейся грудью и поплывшим взглядом. Кажется, эти двое уже давно не чувствовали себя настолько живыми, как в этот душный вечер.

***

Эмоции улетучились, и окончательно вернулся прежний сдержанный Аглай. Он, быстро куснул за губу, поцелуем это было сложно назвать, и умчался на настойчивый звон нитей по своим загадочным делам. Анакса с пустой головой растерянно приподнялся на лежаке, пытаясь собрать дрожащие ноги, исполосованные тонкими красными следами. Осмотрел покусанные лодыжки, бедра, грудь, тонкие красные следы на запястьях, остатки смазки и следы страсти на животе и внутри. Весь помеченный, в запахе и отметках. И как это отмыть теперь, чтобы не вызывать у сената подозрений?.. Керкес, радостно наворачивавший круги вокруг него, пока Анакса пытался собраться с мыслями, вдруг прильнул совсем близко и запустил руку в холодную пустоту на груди, да так, что он вздрогнул. — Отстань, — Анакса попытался вяло отмахнуться. Керкес только мечтательно вздохнул, впитывая в себя отголоски страсти и силы Мнестии. Чувствуя, как в призрачном теле отзывается что-то родное и близкое. Анакса больше не пытался дергаться в чужой хватке, ощущая холодную тяжесть в груди. Керкес — единственный, кто мог безнаказанно запускать туда руки, и только это прикосновение, которое не ощущалось легкой щекоткой. Держаться в вертикальном положении было тяжело, особенно с прицепившимся титаном. Он упал обратно на испачканный лежак, полностью обессиленный, и устало прикрыл глаза. Пожалуй, эксперименты стоило пока заканчивать, уж слишком много сил они сжигают. А ему еще предстоит грандиозное представление… Керкес довольной химерой расположился на своем избраннике, прислушиваясь к умиротворяющему биению ядра, которое так хорошо резонировало с дрожанием нитей. Из-под прикрытых ресниц он наблюдал, как одна из высоких фигур швей прибыла в купальню и осторожно забрал задремавшего Анаксу на руки. И тихо и незаметно скрыла свою ношу в закрытых покоях.