Драконье пламя

Мирон ладонями осторожно закрывал чужие глаза, когда они выходили из портала. Слава неуверенно вышагивал вперед, не переставая шутить, что Фёдорову просто надоел бардак, и он решил избавиться от первопричины. Но маг не соглашался, говоря, что выбрал бы способ более изощренный.  — Можно смотреть, — улыбнулся маг, отходя немного в сторону, чтобы Слава мог разглядеть сюрприз.  На берегу моря стоял небольшой круглый столик на двоих со светло-голубой скатертью. На нем были осторожно разложены приборы и посуда. — Будем романтично смотреть на море? — спросил Карелин. — И ужинать!  Мирон щелкнул пальцами, и перед ними образовались подготовленные заранее пакеты с едой. Ужин обещал быть вкусным.  — Я думал договориться с каким-нибудь рестораном об этом, но ты хотел провести время вдвоем без всех, поэтому пришлось готовиться заранее, — объяснил Мирон. — Возможно, оно уже и не такое горячее, но… — Но ты всегда сможешь разогреть, — договорил за него Слава, стараясь сбавить волнение мага.  Фёдоров кивнул. Он галантно помог Славе сесть, а затем полез в пакеты, доставая закуску и вино. Мирон разлил напиток по бокалам и только после этого присел напротив, собираясь сказать тост. — За то, что мы есть и всегда будем друг у друга, — произнес маг, поднимая бокал. — И всегда будем вместе, — дополнил Слава, осторожно чокаясь с Фёдоровым бокалом.  Погода была хорошая. День провожал их закатом, на море — штиль. Было спокойно. Мирон солнечно улыбался, разглядывая лицо Карелина, словно стараясь угадать, о чем тот думал.  Но мыслей в голове у Славы не было: ему было слишком хорошо, чтобы размышлять о чем-то. Ему нравился соленный морской воздух, нравилось, как лучи заката плясали на бокалах, как Мирон улыбался. Всё наконец наладилось: ни Электро, ни Лилит их больше не побеспокоят. В остальном все тоже было хорошо. Мирон помирился с Евстигнеевым на следующий день после окончательного выздоровления Славы. Они долго о чем-то говорили в загородном доме. Карелин тогда не поехал в гости, пусть и получил приглашение, потому что хотел, чтобы их разговор прошел наедине. Слава тогда ждал дома.  Со Светло всё было хорошо. А вот с Марселлой не очень: гепард все-таки дорвался до ее шеи. Ваня очень винил себя, что вечер всей компании закончился таким образом из-за того, что он не предупредил, почему его не будет дома дольше, чем планировалось. Но вожака успокоила стая, потом камбион, а потом и Мирон. Только вот Слава на тот момент все равно не спешил покидать дом и не особо хотел видеть гостей, поэтому его успокоения передавал маг. Он очень долго смирялся с тем фактом, что его буквально воскресили, а он об этом ничего не помнит! А еще неделю после своего пробуждения Слава мог только есть и спать. Мирон всячески окутывал его заботой, чтобы он ни в чем не нуждался. К концу первой недели вернулась способность ехидничать, а потом и весь характер Славы расцвел. Только вот выходить из дома и контактировать с кем-то он смог только спустя полтора месяца.  В отношениях у Евстигнеева и Светло была самая белая полоса из всех возможных. Единственное, что иногда приводило к ссорам — это выбор, где прожить ближайшее время: в загородном доме или в двухэтажной квартире. Но в итоге и эти конфликты улаживались. Правда, теперь им об отпуске только мечтать. Ваня так вжился в роль вожака и управленца изнанкой, что свою работу превратил в образ жизни. А камбион время от времени продолжал мухлевать, чтобы уложить его спать. С вампирами удалось заключить мир. Мирон назначил представителя вида из своих древних знакомых, поэтому теперь к темным магам и оборотням относились лояльнее. А еще они смогли разработать правила питания для вампиров и «программы инклюзии» для новообращенных. Фёдоров собой гордился. Он очень долго сидел, изучая вампирские традиции и нравы, стараясь создать такой план, который был бы действительно удобен и осуществим в реальности. Вампиры должны были перестать быть просто тенью в пространстве изнаночного мира для всеобщей безопасности. Светло, конечно, не особо радовался появившейся необходимости сотрудничать с вурдалаками, но спорить не стал. Всё-таки теперь авторитет темного мага поддерживался не только тем, что он был последним из Драконов. Теперь вся нечисть наконец в подробностях узнала, кто такой Первый Дракон и как он очутился внутри Фёдорова. Дракон вновь уснул. Стоило Славе набраться сил и окончательно восстановиться, как Мирон окончательно забыл о вспышках своей ярости и гнева. Он прекрасно помнил, что Дракона убить нельзя, но только маг ещё раз убедился, что эту часть в себе нужно принять и иногда обращаться за помощью. А пока в этом нет необходимости, то дать ей хорошенько выспаться.    Мирон давно не сидел с Ваней вот так: вдвоем без лишних глаз и ушей, когда все проблемы уже решены. Узнав, что Слава не сможет прийти, Светло придумал себе какие-то срочные дела со стаей и ушел, обещая вернуться к полуночи. Оборотень хотел дать друзьям возможность пообщаться. — Прости, что тогда просил уйти… открыть портал и просто сбежать, — произнёс камбион. — Если честно, то я просто не совсем понял, как мне следовало себе вести. Знаешь, эти эмоции… они не всегда однозначные и понятные. Но Ваня мне объяснил. — На самом деле, я тогда и задумался, мол… неужели ты не понимаешь? А уже дома, когда Слава окончательно пришел в себя, я понял, что ты правда не понимаешь. Иногда сложно осознать, что в некоторых демонах человеческого больше, в каких-то меньше… а от этого и эмоции мы проживаем разные и по-разному.  Евстигнеев кивнул. К сожалению, в его жизни человеческого стало больше лишь в последние года. Если свою привязанность к Мирону он ещё осознавал, а потом и прочувствовал, что значит «любить кого-то помимо себя», то вот с другими эмоциями по-прежнему была напряжёнка. Было приятно, что Светло старался это исправить. Гепард начертил большую схему эмоций в форме цветка, где перечислил все основные эмоции. Он старался ежедневно напоминать камбиону что и какая эмоция значит, как люди её проявляют и что ощущают. Ваня старался чаще обращаться к человеческому к себе, чтобы прочувствовать это. Ведь раз он ощутил любовь, то больше ничего человеческое ему не чуждо! На удивление, у камбиона получалось. — Я теперь занимаюсь, — рассказал Ваня, вытаскивая свои таблички. Гепард сделал для него ещё и шкалу эмоций. Он назвал этот термометром для чувств, объясняя, как они преобразовываются. Досада в один момент может перерасти в злость. Она, в свою очередь, вырастает в гнев, а тот — в ярость. Так Светло расчертил ещё и рост интереса до настороженности, принятия до восхищения, тревоги до ужаса, смущения до вины и несколько других. Евстигнеев же старался после каждой яркой ситуации смотреть описание эмоций, ассоциировать их с происходящим внутри и переносить на термометр.  — Ого, — удивился Мирон. — Тебе стараются вернуть упущенные года социализации?.. Наверное, мне стоило помочь тебе с этим раньше, и… — Нет, — отрезал демоненок. — Во-первых, мне приятнее, когда в моих эмоциях ковыряется Ваня. И иногда это даже вызывает восторг и восхищение. Во-вторых, я бы раньше и не стал. У нас были другие дела, и мне не было интересно, что у меня внутри, пока я мог выживать иначе. А сейчас я себя даже больше чувствую человеком, а не демоном. У всего, что внутри нас, есть название! Мирон рассмеялся. Действительно, это удивительное открытие! — В тот день я чувствовал ужас и изумление одновременно, — рассказал Ваня, скользя пальцем по нарисованному термометру. — А когда ты отправил меня домой из квартиры, я почувствовал вину. О, а когда ты меня выгнал из «Пандемониума» это был… наверное, все же стыд. Камбион впервые был уверен, что эмоции внутри него называются именно так и ощущаются именно так. Общаясь с людьми, он, конечно, перенимал название эмоций и соотносил их с поведением, мимикой, благодаря к чему примерял и на себя. Но теперь у него был весь точный список! И куча разноцветных табличек.  — Я очень испугался за Славу, — отозвался Мирон. — Он не дышал… а теперь вообще ничего не помнит, и я немного боюсь говорить ему, что именно я пережил.  — Уверен, что он лучше меня понимает, что ты чувствовал в тот момент, — успокоил его Ваня. — Славе-то не нужны таблички, чтобы называть свои эмоции.  — Для эмоций — нет, но сейчас он всё ещё не понимает, чего он хочет: есть или спать. А дилеммы эти очень сложные.  — Восстановление после воскрешение тоже, — добавил участливо Евстигнеев. — Ты ещё не стал называть его Лазарем?  — Пошутил так дважды, и он стукнул меня моей же тростью! Слава забрал её себе, чтобы самостоятельно передвигаться по квартире. Он очень слаб, ноги его ещё плохо держат, а от моей помощи он гордо отказывается. Зато доволен, что у него теперь карт-бланш на всестороннее использовании трости. Боль-то мою он больше не чувствует, — тепло рассмеялся Мирон.   — Для меня честь быть частью этой истории, — задумчиво произнёс Мирон, забирая руку Карелина в свою. Золотые искры хлынули с пальцев вниз дождем, струясь по атласной белоснежной скатерти.  Слава внимательно на него посмотрел. Какой истории? Кажется, все приключения и их невероятные истории подошли к концу! Дракон спит, Лилит обратилась в пепел Тартара, Электро мертв, а Пифон ещё долго не сможет забраться на землю.  — О чем ты? — неуверенно спросил Слава, отвлекаясь от закуски. Мирон на мгновение замер: кажется, он тщательно продумывал свой ответ, но так и не решился сказать. — Доедай салат, — попросил он. — После ужина нас ждет ещё одно потрясающее место.    Светло сидел в спальне родителей на полу. Он ещё раз просмотрел все их совместные семейные альбомы, полазил в ящиках и тумбочках, в шкафу. Ваня постепенно преображал всю квартиру, делая в ней более современный ремонт.  Пока что это была последняя комната, не поменявшая свой облик. Странно было здесь что-то менять. Несмотря на уборку, в этой комнате словно застыло время. Здесь оно не шло, не бежало, ни менялось. Ваня рассмеялся своим мыслям: разве время может не идти?  Он поднялся с пола и отряхнул свои штаны от пыли. Постепенно расставил по местам фотоальбомы. Гепард раздвинул шторы, пропуская в комнату солнечный свет.  Ваня занес в комнату несколько банок краски — он давно хотел перекрасить стены в бледно-сиреневый. Это хорошее место для ещё одной гостевой спальни. Уходя, гепард наконец не закрыл за собой дверь. Покинув квартиру, Ваня погасил в ней абсолютно весь свет. Его ждала стая. Его так долго ждала настоящая жизнь!    Когда ужин был доеден, а на небо опустилась мгла, Мирон поднялся. Он учтиво помог встать Славе, задумываясь, не нужно ли было взять с собой трость для него. Но, кажется, Карелин уже уверенно стоял на ногах.  — Хочешь полетать?  — Конечно!  Мирон рассмеялся. Такой быстрой и однозначной реакции он не ожидал. Фёдоров распахнул руки в стороны, выпуская пламя. «Как же красиво», — пронеслось в голове у Карелина. Золотые, оранжевые и шафрановые искры преображали Мирона в Дракона. Тот распустил свои крылья в стороны, взволновав море порывом воздуха. У Славы перехватило дыхание. Было в магии нечто завораживающее!    — Мирон, — испуганно протянул Карелин, стоя напротив зеркала в ванной комнате. Мага не пришлось долго ждать, он тут же вежливо постучал, спрашивая разрешения войти. — Вот это да… — удивлённо произнёс Фёдоров, заходя в комнату.  Слава стоял перед ним лишь в джинсах. Босые ноги, голый торс и распущенные белоснежные крылья. Ангельские. Мирон тут же проверил пульс: от воскрешения прошло две недели, вдруг — это какой-то сакральный срок, после которого следует вознесение? Но Слава был абсолютно в порядке. — Я загадал их увидеть, — поделился Карелин. — И получилось, представь, сразу! Это мои крылья. И я правда умею исполнять желания… — Конечно, умеешь, — подтвердил Мирон. — Исполнил же моё заветное желание. — И я об этом даже не помню!  Но Фёдоров не стремился спорить сейчас о желаниях. Он подошел поближе и протянул руку к крыльям. — Можно? — тихо спросил Мирон. — Да. Длинные пальцы мага огладили оперение, а у Славы по спине побежали мурашки. У него теперь тоже есть крылья. И он мог ими взмахнуть, чтобы оторваться от земли. Карелин это немедленно продемонстрировал.  Фёдоров смотрел на него завороженно. Слава все лучше и лучше исполнял желания. А теперь даже смог выпустить свои крылья! — И я могу их спрятать, — улыбнулся Карелин.  Крылья действительно исчезли. Мирон притянул его к себе за пояс и поцеловал. — Мой волшебный глупый смертный мальчик, — похвалил он, оставляя ласковый поцелуй на скуле. — Сколько уже эпитетов!  — Тренируюсь в средствах выразительности, пока у меня снова не закончился словарный запас от происходящего. Ну и… безумно тобой горжусь.   Они долго летели под звездным небом. Карелину казалось, что звезды были так близко! Словно Мирон снова наколдовал свои огненные сферы и отправил их под потолок. Слава крепко держался за шею Дракона, радуясь, что Мирон вновь делился с ним способностями своих органов чувств: зрение лучше человеческого, запахи ярче, было слышно шуршание каждого листочка, а кожа чувствовала направление ветра. Они летели до тех пор, пока тонкая полоска света не стала возвышаться над горизонтом. Тогда Мирон сделал несколько кругов над выступом одной из гор, помог Славе сесть на него, а сам взлетел на новый круг. Немного показав свою магию, завораживающую и восхищающую, он и сам спустился на этот выступ, выпрямляя спину. Спасибо колдовству: одежда на нем была в первозданном виде. — Ты подождешь меня пару секунд? — спросил Мирон, наблюдая, как рассвет начинал постепенно окрашивать макушки деревьев. — Я ради тебя вернулся из мертвых в этот мир, а ты переживаешь за пару секунд? Маг отмахнулся. Он скрылся в пещере, оставляя Славу наедине с рассветом. Правда, ненадолго.  — Я спрятал здесь кое-что, чтобы не выпало во время полета, — объяснил Мирон.  Он вытянул из кармана тонкую серебряную цепочку с медальоном.  — Мой фамильный крест тебе явно тяжело носить в обычные дни, так что решил подарить другую ценность.  Мирон вложил в руки Славы цепочку.  — Открой, — предложил он.  Карелин послушно повернул замочек, и медальон раскрылся. Внутри была их маленькая фотография, а справа под стеклом горело пламя.  — Раз уж Дракона нельзя убить, то пусть кусочек его пламени всегда будет рядом с тобой. — Ты даришь мне Драконье пламя? — Я дарю тебе своё, — поправил Мирон. — Благодаря тебе, оно никогда не погаснет. Так что пусть его часть будет всегда рядом с тобой… греть тебя и оберегать. Раз уж нас больше не связывает метка, то, глядя на него, ты всегда поймешь, что я в порядке.  Слава завороженно смотрел на огонек, дрожащий под жаропрочным стеклом. И как Мирон смог это сделать?  — Оно будет гореть до последнего удара моего сердца, как и… — Фёдоров неловко запнулся. — Как и моя любовь к тебе. Это пламя и наша любовь погаснут только вместе с моей жизнью.  Слава тепло улыбнулся, надевая медальон на свою шею. Это был самый необычный и самый ценный подарок.  — Я люблю тебя, — ласково произнёс Карелин.  — До самого последнего вздоха. Мирон ласково притянул Славу к себе, оставляя на его губах поцелуй. Пламя в медальоне сверкнуло ярче, а с пальцев мага на землю посыпались звезды. В небе засияли белоснежные крылья небольшой птицы, вырисовывающей узоры в полете и поющей невероятно красивую, трогательную песню.