Горечь

Альта, северный портовый город Вальграф. 1578 год Поздний вечер Тусклый свет фонарей дрожит в лужах, размазанных по булыжникам. Где-то в порту скрипят мачты, цепляются друг за друга, словно пьяные матросы. Воздух густой — смесь морской соли и влажного дерева. Маркус Вейланд сидит в углу «Старого маяка» — бара, который когда-то был его отцу вторым домом. Теперь это просто дыра с выцветшими обоями, пропитанными столетиями табачного дыма, дешевым алкоголем и немыми признаниями. Стены помнят слишком много: крики моряков, звон разбитых бутылок, песни о потерянных кораблях. Теперь здесь достаточно тихо. В руке — стакан с мутной жидкостью, которая когда-то, возможно, была виски. Теперь это просто жгучая субстанция, призванная приглушить то, что не должно всплывать. Но память — штука коварная. Она пробирается сквозь алкогольную пелену, как нож сквозь ткань. Восемь лет. Восемь лет с тех пор, как он сбежал. Он покинул Хир ради себя самого, оставив там учебу и друга, ввязавшегося в любовный многоугольник с... Хирками. Со зверьем, с мохнатыми рожами, коих Маркус презирал. За отца. Бармен — здоровенный детина с лицом, словно вытесанным топором, — скользит взглядом по его рукам. Шрам через бровь придает ему вид человека, который уже всё понял без слов. — "Ты чё, с флота?" Голос хриплый, будто протертый наждаком. Маркус не отвечает. Просто поднимает стакан, поворачивает руку, чтобы тот разглядел пальцы, на которых все еще восстанавливаются ногти Бармен задерживает взгляд а затем кивает: — "А, понятно. Прости за вопрос". Он отходит, оставляя Маркуса наедине с призраками. За окном внезапно взвывает сирена — резко, пронзительно, как крик раненого зверя. В порту снова облава. После войны с Хиром, Альту не узнать: параноидальные патрули, досмотры, шепотки за спиной. Всё потому, что лис-хирец теперь не торговец — а шпион. Не беженец — а диверсант. Тем не менее, власти трубят о «новой эре доверия», но Маркус знает: доверие сгорело в тех самых подвалах, где он оставил часть себя. В кармане пальто — письмо, смятое и недописанное. Джейку. Он доставал его сотни раз. И каждый раз прятал обратно. Виски допит. Остается только жжение в горле и горький привкус на языке. Кадык дергается — старый рефлекс. Фикке научил его многому. Например, тому, что боль — это язык, на котором говорят все. "Признайся, и всё закончится", — говорили тогда из темноты, придавливая горло массивной когтистой лапой. Маркус хрипло усмехается, бросает на стойку потёртую монету и выходит в ночь. Дождь теперь льёт сильнее. Холодный. Беспощадный. Где-то в темноте ревёт гудок отплывающего корабля — то ли приветствие, то ли предупреждение. Он решает, что завтра сожжёт письмо. А пока он идëт домой, где его никто не ждет.