Он любит вовсе не закаты

      — Стой, — произнес Соуп, достав из кармана куртки телефон. — Погоди.       Он включил камеру и направил на закат, чтобы запечатлеть его. Сделав несколько фотографий, Джон улыбнулся, рассматривая их, и убрал телефон назад.       — И зачем? — спросил Саймон с каким-то недовольством.       На его лице отпечаталось солнечное зарево, и открытый участок кожи тепло окрасился в красноватый оттенок. Глаза блестели, и Мактавиш захотел сфотографировать и его, но знал, что ему этого не позволят.       — Как зачем? — удивился Соуп. — Люблю закаты. Красиво же. Ты не видишь?       Гоуст посмотрел на небо и нахмурился. Наверное, Саймон никогда не обращал внимания на такие вещи. Для него это было чем-то нормальным, обычным, само собой разумеющимся. Но Мактавиш каждый раз замирал, когда видел что-то необыкновенное в природе. Может быть, как художник он часто обращал на это внимание, но всегда мог разглядеть какую-то фигуру в небе или интересную кляксу в луже. Подрисовать глаза и будет как собака.       Лейтенант был скуп на эмоции, но никогда не осуждал. Иногда даже пытался подыграть Джону в вечной игре “увидь в облаке лошадь”. Соуп знал, что раньше с Гоустом и поговорить нормально было нельзя, но работая с людьми чаще, тот потихоньку начал меняться. Мактавишу нравилось видеть, как он становился более человечным.       Саймон стал не просто тем, к кому не страшно было подойти. Теперь Гоуст был приятным собеседником. Джон не признавался ему, но он любил общаться с ним. Особенно вечерами, когда тот был уставшим и более спокойным. Они часто говорили о чем-то высоком, уходя в философию и психологию. Саймон был очень интересным человеком, с большим печальным прошлым. Но это прошлое делало его тем, кем он был.       — Да, красиво, — ответил Саймон на вопрос о закате и засунул руки в карманы, направляясь дальше по базе.       Мактавиш улыбнулся и, еще раз взглянув на закат, побежал за ним.       Соуп бы и не вспомнил об этом разговоре, если бы на следующий день не получил фотографию от Саймона. Их разделили на разные операции, поэтому точного местонахождения его Мактавиш не знал. Но тот явно был на какой-то возвышенности. На фотографии виднелись здания снизу, а вдали яркое, крупное закатное солнце.       «Красиво?» — было подписано.       «Еще как!» — ответил Джон с улыбкой.       Было приятно, что Саймон потихоньку начал видеть красивое в таких, казалось бы, простых вещах. А еще приятнее, что это было из-за Джона. Ему казалось, будто это он сам вырвал Гоуста из серости и показал, что мир бывает и в ярких красках. Хотя Саймон даже не догадывался, что это он позволил Соупу увидеть буйство оттенков.       Когда Джон пришел в армию, то был ужасно подавлен. Все новое и необычное всегда притягивало его, но эти изменения были уж совсем резкими. Потихоньку привык сдерживать эмоции и стал спокойнее, а со временем ему и вовсе казалось, что он потерял все свои чувства. Соуп ощущал внутри лишь пустоту. Делал, что говорили, шел, куда направляли и больше ничего.       Лейтенант с первой встречи показался ему кем-то занятным. Это не было любовью с первого взгляда — лишь интерес, любопытство. Джон вздохнул и почувствовал то, что не испытывал уже давно — предвкушение, что легким покалыванием ощущалось на кончиках пальцах. Хотелось подойти к нему, поговорить, узнать о нем больше, что нравится, что ненавидит, с кем живет, о чем мечтает. Нет, это не было любовью с первого взгляда.       Так убеждал себя Джон в начале знакомства. Просто из интереса хотелось подольше посмотреть в эти глубокие, но печальные карие глаза. Просто из любопытства услышать его низкий, тихий голос. Просто из-за своей пытливости узнать, как он пахнет, когда выходит из душа.       Прошла пара недель, прежде чем Джон смог признать, что дело было не только в любопытстве. Лейтенант ему нравился. Не как человек или приятель. У него никогда не было охоты прижаться к другу и остаться так подольше. Не было желания коснуться его руки и почувствовать, какая она мягкая на ощупь, несмотря на образ жизни. Не хотелось дотронуться до его щеки и с улыбкой глядеть в его глаза. Но не с лейтенантом.       С Саймоном хотелось столько всего, что, даже думая об этом, Джон чувствовал, как у него начинала кружиться голова. И представить было сложно, что он испытал бы, если бы сделал задуманное. Но Гоуст не был заинтересован ни в каких отношениях. Его волновала только работа. Мактавиш понял это еще через пару недель.       Осознание этого расстроило, но Соуп продолжал вторгаться в его личное пространство просто потому, что по-другому не мог. Саймон первое время отстранялся, и Джон замечал, что тот делал это специально. Гоуст мог резко пойти в другую сторону, только завидев Соупа, или начать говорить по телефону, будто ему позвонили. Мактавиш понимал, что тому тяжело давалось общение, но не отчаивался.       Осторожно, потихоньку приручал лейтенанта и все не напрасно. Первые свои труды Соуп прочувствовал уже после недели упорной работы — Саймон не убежал от него в столовой. Но тогда у него и выбора-то особо не было. А потом была первая совместная операция, на которой Гоуст наверняка смотрел на него оценивающе.       Мактавиш тогда постарался. Он не просто удачно завершил свое задание, но и вытащил товарища из-под пуль и доставил его живым. Уже в медпункте в глазах лейтенанта Соуп увидел гордость и уважение. После этого стало как-то легче.       Саймон брал его с собой в пару, что-то советовал, если Джон спрашивал, и просто был рядом, как опора в боях. Их совместные операции почти всегда проходили идеально. По крайней мере, они делали все, что зависело от них самих.       И в тот момент, когда Гоуст совсем принял Джона как своего, Мактавиш решил ему признаться, но не смог. Он только представил, как Саймон отказывает и отстраняется от него, и вся уверенность в том, что это признание нужно, пропала. Терять дружбу из-за его влечения не хотелось.       Было больно. Иногда было очень больно. Но Джон держался. Он считал, что нужно было потерпеть и тогда бы все прошло, но в глубине души чувствовал, будто это с ним навечно. Ему нравилось это чувство. Он любил просыпаться с улыбкой, зная, что встретит лейтенанта, и обожал засыпать, думая о нем. Но порой это чувство так душило, что Мактавиш орал в подушку, чтобы выпустить эту разрывающую боль.       — Не выспался? — спрашивал его Саймон после таких ночей. — Опять думал о великом?       — Ага, — улыбался в ответ Джон.       И все вновь вставало на свои места, пусть и неправильные. Он — сержант, Саймон — его лейтенант. Они товарищи, максимум друзья. И ничего больше. Больно? Да. Но без него было больнее.       В какой-то момент Мактавиш осознал, что он привык жить с этим. Оно было просто частью его повседневной жизни. Открыл глаза, подумал о Саймоне, встал, пошел умываться.       Лейтенант ни о чем не догадывался, как и остальные коллеги. Джон не собирался никому об этом говорить, чтобы вдруг не разнесли. Все могло закончиться печально, как в его страшных представлениях. И пока Саймон присылал ему фотографии с закатом, можно было многое терпеть.       Мактавиш улыбался, глядя в экран, видя очередное фото и какую-нибудь простую подпись.       «Сегодня еще краснее», «Птицы попали в кадр», «Самолет разрезал небо».       И многие другие сообщения.       На душе было тепло. Джон представлял, как Саймон думал о нем, когда делал эти кадры, и ничто не могло поднять ему настроение так, как это.       Иногда были короткие видео. Лейтенант приближал солнце, отчего картинка начинала трястись и смазываться, но он старался, Мактавиш видел это. И всегда сохранял в файлы. Особенно если Саймон там что-то говорил.       «Чуть медленнее», — попросил как-то Гоуст водителя на одном из таких видео. — «Для Джона сниму».       Человек рядом с ним явно не понимал порыва, но ничего не произнес и чуть притормозил авто, раз уж лейтенант сказал.       В такие дни Мактавиш чувствовал, что между ними была особая связь. Пусть и не та, которую он сам хотел бы, но это, кажется, замечали и остальные.       — Как там у Гоуста дела на задании? — Могли спросить у него.       Мактавиш первое время хотел возмутиться, мол, откуда он-то знал? Но он знал. Саймон писал ему, звонил, когда было свободное время, и все рассказывал. Конечно, разговор был о тонкостях операции и новостей, но разве с кем-то он еще этим делился?       Думая об этом, Соуп расплывался в улыбке. У него получилось быть ближе, он смог стать ему кем-то, а не просто безымянным сержантом. И некоторые даже завидовали.       — Да мне все равно, — твердил сослуживец, когда Мактавиш пытался его убедить, что и ему хотелось бы поболтать с лейтенантом.       Легкие словесные перепалки между коллегами были частью повседневности, и Соуп очень это любил. Ему нравилось видеть чьи-то эмоции.       — Не пытайся меня обмануть, — смеялся Джон. — Завидуешь, что на тебя не обращает внимания, а из-за меня он закаты полюбил. Смотри, — Соуп показал последнее фото и повернулся на коллегу. — Просто я обладаю влиянием, знаешь?       Тот внимательно посмотрел в глаза и вздохнул.       — Он любит вовсе не закаты, Джон.       Простая, но такая глубокая мысль заставила Соупа замереть на мгновение. Он посмотрел на то, как встал его сослуживец, и ушел, но сам не мог подняться и пошевелиться. Неужели он был настолько слеп, чтобы не заметить очевидного?       Джон нахмурился и попытался проанализировать действия и поступки Саймона. Из-за уверенности Соупа, что лейтенанта интересовала только работа, не получилось смотреть на него реально.       Джон считал, что ему просто удалось его разговорить и стать близким другом. Он понимал, что у Саймона проблемы с коммуникацией, поэтому все первые неловкие попытки пообщаться списывал на это, будто Гоуст просто не знал как надо. А после уже Мактавиш сам запретил себе думать о том, что лейтенант мог смотреть на него как на что-то большее, чем просто как на друга.       Соуп встал, чтобы найти Гоуста, но вспомнил, что тот был на операции. Последние несколько дней от него слышалась лишь тишина, и хоть Мактавиш был уверен, что все хорошо, внутри все равно ощущалась какая-то тревога. Джон попытался смыть ее водой.       Стоя под душем, Соуп прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, думая о Гоусте. Мактавиш столько раз видел, как Саймон выходил из душевой, что его сознание само подкинуло ему четкую картинку.       Соуп представил, как лейтенант подошел к нему со спины и обнял. Его ладони плавно погладили грудь и спустились ниже. Живот поджался сам собой, и Мактавиш прикусил губу от приятных ощущений. Он откинулся бы назад, опираясь на Саймона, и повернул бы голову, чтобы тот оставил поцелуй на его шее.       Возбуждение нарастало не только в его фантазиях. Соуп помедлил и прислушался, что никого не было, прежде чем опустить руку и коснуться напряженного органа, что требовал внимания. Порывистый вздох оказался чуть громче, чем он планировал, но Джон уже не обращал на это внимания.       Одной рукой Мактавиш ласкал себя, а второй оперся на стенку, представляя рядом Саймона. Это был уже не первый раз, когда в его мыслях Гоуст был более решительным. Возможно, это было неправильно, но можно было хотя бы помечтать?       Дверь в душевую резко хлопнула, вырвав Джона из своих мыслей. Он дернулся и сделал вид, что активно мылся. Коллеги что-то громко обсуждали, но Мактавиш слышал их белым шумом и чувствовал, как кровь пульсировала в висках. Быстро домывшись, он направился в комнату.       По пути несколько раз останавливался, чтобы поговорить со встретившимися коллегами, и когда уже дошел до комнаты, возбуждение спало окончательно. Его сменила усталость за весь день. Соуп опустился на подушку и улыбнулся, думая о том, что все-таки стоило признаться Саймону. А вдруг?..       Размышляя о том, как лучше сказать, Мактавиш заснул и проснулся по будильнику. В телефоне обнаружил новое сообщение и фото от Саймона.       «Рассветы тоже красиво», — писал он, под фотографией утреннего солнца. — «Сегодня возвращаемся».       Это был заряд на весь день. Джон позвонил ему, но телефон был недоступен. Наверное, Гоуст уже направлялся назад на базу. Ожидание сводило с ума. Соуп не просто соскучился по лейтенанту, он хотел рассказать ему о своих чувствах. Это волновало и пугало, но Джон не собирался останавливаться. Тот короткий разговор с коллегой добавил ему уверенности.       Оставшийся день Мактавиш репетировал речь и иногда так сильно увлекался, что кидал какие-то фразы вслух, отчего на него косо поглядывали сослуживцы. Джон переводил все в шутку, говоря, что заработался уже. И чем ближе был вечер, тем тревожнее ему становилось.       Освободившись от своих дел, Соуп просто бесцельно блуждал по базе близ ворот, чтобы не пропустить приезда лейтенанта. И оказался в числе первых, кто его встретил. Гоуст с небольшой командой поприветствовали всех и направились на брифинг. Соуп на нем тоже присутствовал, но пропустил большую часть разговора, смотря на Саймона. И первым же выбежал, когда совещание закончилось.       Мактавиш вышел покурить, чтобы немного успокоиться и подготовиться. Достав сигарету, он зажег ее и затянулся, глядя, как солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в оранжевый.       — Быстро ушел, — донесся до него голос Саймона.       Джон вздрогнул от неожиданности и повернулся. Достав сигарету, он протянул ее Гоусту, глядя, как тот забрал ее и поджег. Мактавиш неотрывно смотрел, как лейтенант затянулся и выпустил облачко дыма. Он так же, как и Соуп до этого направил свой взгляд на горизонт. Мактавиш сглотнул.       — Зачем ты фотографируешь закаты? — тихо спросил он.       Саймон не издавал ни звука и смотрел вдаль. Его пальцы сжимали сигарету как-то особенно изящно, и Соуп подумал, что хотел бы коснуться его руки.        Молчание затягивалось, но неловкости не было. Тишина между ними уже давно перестала напрягать, а стала чем-то уютным. Гоуст вздохнул.       — Потому что ты любишь закаты, — ответил он и сжал губы, но немного помолчав, добавил: — А я люблю тебя.