Без устава

Они не разговаривают об этом. Никогда. Ни одним словом. Ни намёком. Днём Эрен — подчинённый. Солдат с прямой спиной, громким голосом и бесконечной жаждой доказать свою правоту. Ривай — капитан, холодный и отстранённый, смотрящий сквозь него, как сквозь дым от костра. Между ними — устав, субординация, своя личная война. Всё, что нельзя переступить. Но по ночам всё иначе. Это начинается с короткого взгляда через стол. С того, как Ривай задерживает шаг у дверей, а Эрен встаёт позже всех из-за стола, и спустя несколько минут оказывается у его двери. Он не стучит, не оглядывается — просто открывает её. Здесь всё знакомо: привычна пустота, ничего лишнего, полумрак, холодная тишина, словно воздух на несколько градусов ниже, чем в остальных частях штаба. Всё так, как всегда. Эрен закрывает дверь за собой и, сделав пару шагов, подходит к кровати, где сидит Ривай, слегка откинувшись назад, поглощённый чем-то своим. В его глазах — та же холодная дистанция, которая скрывает всё, что происходит между ними. Эрен не обращает внимания на это, он просто встает между его ног, ощущая, как сердце в ожидании начинает биться быстрее, когда встречается своим взглядом с серым океаном в чужих глазах. Ривай, не отводя глаз, тянет свою ладонь, и та скользит по бедру младшего. Касания — лёгкие, но такие знакомые. Сначала нет ни силы, ни спешки, только томление, которое растягивается между ними, едва уловимая граница, которую никто не осмеливается нарушить первым. Всё вокруг становится тесным, но это не пугает. Наоборот, чем ближе, тем ярче ощущается этот момент — их молчание, их взгляды, тянущиеся и не дающие покоя. Это не про привязанность — не должно ею быть. Это про разрядку. Про выжить. Про забыть. Они не касаются друг друга днём. И всё же — Эрен считает. Сколько раз Ривай задержал взгляд. Сколько раз, проходя мимо, почти коснулся его плеча. Сколько раз, ночью, шептал его имя — с тем особенным, сдержанным дрожанием, будто в этих четырёх буквах была спрятана правда, которую он отказывается произносить вслух. Большой палец лениво, будто бездумно, скользит вверх-вниз по внутренней стороне бедра, оставляя за собой ощущение, от которого у Эрена перехватывает дыхание. Он едва заметно вздрагивает, и именно в этот миг Ривай чуть сильнее сжимает пальцы — не как команда, скорее как приглашение. Или разрешение. Или вызов. Эрен не спрашивает. Он просто двигается — медленно, будто каждое движение даётся с трудом, но на самом деле он просто тянет этот момент. Опирается ладонями о плечи капитана, подаётся вперёд, позволяя себе оказаться ближе, плотнее, ощущая под собой напряжённое тело. Его колени скользят по кровати, находят опору по обе стороны от Ривая, и он оседает на его бёдра, чувствуя, как под тяжестью собственной дрожи начинают ломаться последние запреты. И так каждую ночь. Он садится на него, будто впервые. Будто не знает наизусть, как чуть замирает дыхание капитана, когда их тела соприкасаются. Как пальцы Ривая обхватывают его талию — плотно, уверенно, как будто он пытается удержать не только его, но и всё то, что прорывается между ними. На мгновение они замирают. Лица рядом, дыхания сбиваются в одно, будто между ними нет ни воздуха, ни прошлого, ни устава. Только эта точка, где всё начинается — и заканчивается. Эрен двигается первым — лёгкий, почти невесомый толчок бёдрами, от которого по позвоночнику проходит дрожь. Он чувствует, как Ривай напрягается, как его пальцы впиваются сильнее. Тишина кажется оглушающей — слишком много в ней невысказанного. Губы касаются шеи — не сразу, не резко. Сначала просто прикасаются кожей к коже, изучая, вбирая, позволяя себе то, что днём было бы немыслимым. Ривай не отталкивает. Он всегда даёт ровно столько, сколько считает нужным. И Эрен принимает это — жадно, молча, как бы ни рвалось в юной груди нечто большее. Пальцы Ривая скользят под ткань рубашки, находят горячую кожу, сжимаются на ней — резко, будто в попытке вернуть себе контроль. Но в этом прикосновении нет холодности. Только жажда. Признание, от которого тот сам отворачивается днём. Эрен замирает, когда чужой язык скользит по его же ключице, медленно, с нажимом. И только потом губы — увереннее, требовательнее — оставляют след. Когда Эрен снова двигается, сильнее и смелее, комната будто сужается до узкого пространства между их телами. Каждый новый рывок бёдрами вырывает из них стоны, сдавленные и настоящие. Ривай всё ещё держит его крепко, но уже не сдерживает. Он отвечает. Движется в ответ. Цепляется пальцами за поясницу — давит и направляет. Эрен утыкается лбом ему в плечо, зубы вонзаются в тонкую ткань рубашки. Он будто прячется. Не от боли — от чувства. От своего собственного имени, которое рвётся с чужих губ, от взгляда, в котором боится утонуть. Всё внутри скручивается в узел, натянутый до предела, и каждый толчок, каждое движение только сильнее его затягивает. Рубашка сбивается, мешает, становится преградой между телами, и Ривай с резким, отрывистым движением сдёргивает её, не заботясь, куда она упадёт. Его ладони жадно скользят по оголённой спине, будто рисуют на ней то, чего не скажет ни голос, ни взгляд. Эрен задыхается, чувствует, как под кожей пульсирует желание — слишком плотное и острое. Каждый миллиметр их сближения — это разрыв между «можно» и «нельзя», и он с радостью выбирает первое, даже если завтра снова будет смотреть в его спину. Пальцы Ривая скользят ниже, обхватывают, тянут его ближе. Их тела сливаются, дыхание сбивается, как шаги на поле боя. Всё быстро, но при этом не лишено ритуала — делают это тысячу раз и каждый раз — как в последний. И всё же — в один из толчков Эрен вдруг замирает. Прислушивается. К себе. К нему. К дыханию, сбитому и неровному. К тому, как Ривай шепчет что-то неразборчивое, низкое, совсем рядом с его ухом. И в этом почти сломленном голосе нет приказа. Только потребность. Живое, пульсирующее «оставайся». Это слово прорастает в Эрене, будто корень, рвущий грудную клетку изнутри. Он не знает, осознанно ли Ривай сказал это — или вырвалось случайно, на полувдохе, в порыве, когда уже невозможно сдерживаться. Но оно проникает в него глубже любого прикосновения. Разрезает. Он отстраняется — едва-едва, и тянется к губам капитана. К тем, что редко открываются без приказа, без угрозы, без нужды. Целует медленно — первый раз за эту ночь. Не как до этого: не в шею, не мимо. В губы. Прямо. Открыто. Ривай замирает на долю секунды, будто в поцелуе спрятано нечто слишком личное, но потом всё срывается с него — с дыханием, с коротким, сдавленным стоном, который звучит на губах Эрена, обжигая. Его рот приоткрывается, и он сам тянется ближе, позволяя поцелую углубиться, сделаться влажным, тягучим, полным голода, который больше никто не хочет прятать. Пальцы скользят вверх по спине Эрена — от талии к плечам, задерживаются, сжимаются, словно Ривай хочет запомнить его изгибы. Следующее движение — быстрое, отточенное, но не резкое. Его ладони легко толкают, смещают, и вот уже Эрен оказывается на спине, под ним, а Ривай нависает сверху, опираясь ладонями по обе стороны от его головы. Волосы чуть падают на глаза, дыхание тяжёлое, неровное. Он смотрит вниз, как будто впервые по-настоящему позволяет себе смотреть. — Чёрт… — голос Ривая — низкий, сорванный, будто это слово вырвалось сквозь стиснутые зубы раньше мысли. Оно будто заполняет всё между ними, пульсирует в висках у Эрена, как откровение, как признание, которого никогда не будет — но которое всё равно звучит. Он смотрит на него снизу — распахнуто, с чем-то почти болезненным в глазах. В этих взглядах — вся их ночь, вся их невозможность, всё, что день за днём остаётся неназванным. Ривай тянется снова, целует — глубже, жёстче, будто уже не может иначе. Его язык вторгается в этот поцелуй так же, как Эрен в его комнату — всегда без стука, но с правом, выстраданным в каждом прикосновении. Ладони скользят по бокам Эрена, по рёбрам, по животу, будто ищут точку, где можно спрятать всё, что внутри горит. Эрен задыхается, отзывается, двигается навстречу, и их тела снова находят ритм — не столько физический, сколько внутренний, как стук сердца в унисон. Всё остальное исчезает. Эрен двигается — едва заметно, но этого достаточно. Его бёдра поднимаются навстречу, трутся о Ривая, будто ищут, вымаливают ещё. В этом движении нет стеснения, только желание, открытый зов, который не замаскировать ровным дыханием или упрямством. Он прикусывает губу, будто сам себе запрещает стон, но тот всё равно срывается — тихий, протяжный, сдавленный. И будто этим звуком он признаётся: да, хочу, да, сейчас, да, с тобой. Движение приходит внезапно, как импульс, которому невозможно противостоять. Эрен резко подаётся вперёд, ладонями толкает Ривая в грудь — не грубо, но уверенно, с напором. Ривай чуть теряет опору, и в следующее мгновение уже оказывается на спине, растрёпанный, с приподнятыми бровями и выдохом: — Эй, — срывается у него, низко, хрипло, но без злости — скорее, с удивлением, и с чем-то похожим на уступку. Эрен смотрит на него сверху вниз, дыхание тяжёлое, грудь вздымается в такт пульсу. Он качает головой — медленно, будто отказывается от любых возражений. В его взгляде — решимость, от которой невозможно отвести глаз. Беззвучное «теперь — я». Он наклоняется ближе, касается губами скулы Ривая — не целует, а будто забирает дыхание, и уже тянется к вороту рубашки. Пальцы небрежно скользят по пуговицам, и рубашка сдвигается, открывая шею, ключицы, грудную клетку, — всё то, что обычно скрыто формой и ремнями. Он касается губами медленно, ощущая, как под его прикосновениями Ривай напрягается. Тот не отталкивает. Не приказывает. Только смотрит с полуприкрытыми глазами. Эрен двигается ниже, к груди, к животу, оставляя влажные следы, и его ладони уверенно ложатся на бёдра Ривая, придерживая, после чего скользит ладонью ниже — к ремню, застёжке, тёплой ткани, натянутой и уже почти не скрывающей желания. Его пальцы двигаются уверенно, но неторопливо — по-прежнему растягивает это мгновение, смакуя, как именно его прикосновения заставляют Ривая замирать и сдерживать дыхание. Он расстёгивает ремень — щелчок пряжки звучит особенно громко в этой тишине, прерываемой только их тяжёлыми вздохами. Потом пуговица, молния — медленно, с лёгким нажимом, и ткань поддаётся, ослабевает под его руками. Он тянет штаны вниз — не резко, но решительно, стягивает с бёдер, с колен, позволяя пальцам мимолётно скользить по коже. Отмечает, как вздрагивают мышцы, как напрягается Ривай под ним, хоть и не произносит ни слова. Ткань падает с кровати, и на мгновение Эрен просто смотрит, проводит ладонями обратно вверх — от коленей к бёдрам, по бокам, чуть сжимая, будто выдавливает дыхание из Ривая. И только потом наклоняется, чтобы снова коснуться. Он не спешит, только проводит языком вдоль — медленно, с нажимом, позволяя себе растянуть каждое мгновение. И в ответ Ривай сжимает простынь под пальцами, выдыхает громко, тяжело, как будто теряет опору. Эрен отстраняется лишь на миг, встаёт на колени, не отводя взгляда от капитана, который лежит под ним, полураздетый, тяжело дышащий, но по-прежнему неотрывно смотрящий на него. Эрен тянется к собственному ремню — пальцы дрожат, металл звенит глухо, поддаётся, и он избавляется от штанов вместе с бельём — одним движением, почти рвущим, не желая ни секунды задержки. Одежда падает к изножью кровати, а он — снова над ним. Голый, открытый, горячий от желания и нетерпения, с дыханием врывающимся сквозь приоткрытые губы. Его кожа касается кожи Ривая, и в этом больше нет стеснения или сдержанности. Только потребность. Он возвращается к нему — голыми коленями вновь оседая на кровать, скользя ладонями по простыням и телу. Его движения полны решимости, но в них всё ещё остаётся та особенная мягкость, с которой он прикасается только к нему. Губы находят губы, язык скользит внутрь, ищет, требует, а потом отступает, чтобы вдохнуть немного воздуха и снова накрыть. Грудью он касается его груди, чувствует, как мышцы под ним сокращаются, как дыхание капитана сбивается с ритма. Его ладони скользят по бокам Ривая — мягко, с нажимом, изучающе — в сотый раз, но будто заново. Чувствует чужое тепло, каждый миллиметр кожи, и запоминает на ощупь. Он прижимается бёдрами, почти невольно, и это вызывает у обоих короткий, сорвавшийся выдох, и Эрен, не отрывая взгляда, снова целует его — уже в шею, ниже, по ключице, по груди, опускаясь с каждым движением. Эрен отодвигается чуть назад, медленно опускает руку — заводит за спину, пальцами цепляясь за резинку белья Ривая, и тянет вниз, открывая достаточно, чтобы почувствовать под пальцами горячую, напряжённую плоть. Обхватывает ладонью, проводит несколько раз по всей длине, после чего несильно давит большим пальцем на головку, и наблюдает за тем, как Ривай под ним дёргается, выдыхает рвано, и прикрывает глаза. Младший, опираясь одной рукой о плечо капитана, чуть приподнимается, направляя второй рукой его член. Движение неловкое, но решительное — будто страх отступает перед жаждой быть ближе. И когда головка, слегка влажная от природной смазки касается его, он сжимает губы, замирает, но не останавливается. — Эрен, — голос Ривая резче, чем обычно. Тот приподнимается, опираясь на локоть, перехватывает запястье младшего и сдерживает, не грубо — резко, но не без нежности. — Так нельзя. Не сразу. Но Эрен только мотает головой, упрямо, будто только так и умеет — вперёд, навстречу, сквозь боль, если нужно. Он лбом упирается в его шею, и шепчет почти с отчаянием: — Я могу. Пожалуйста. Ривай прикрывает глаза, дыхание вырывается сквозь зубы — будто борется с собой, с тем, что правильно, и с тем, чего хочет. Его рука отпускает запястье, но тут же скользит вниз — к бедру Эрена, по его коже, туда, где желание уже пульсирует нетерпением. Ривай замирает на вдохе. Его ладонь соскальзывает вверх, останавливается на пояснице Эрена, будто пробует успокоить, заземлить — и себя, и его. Но тело под рукой дрожит от натянутого желания, как струна. — Тогда… медленно, — соглашается практически на выдохе. Два слова — словно разрешение, словно дверь, которую приоткрыли, и за ней — нечто неотвратимое. Эрен кивает, не поднимая головы, его лоб всё ещё покоится у ключицы капитана. Дыхание горячее, сбивчивое. Рука медленно ведёт, направляет, пока не ощущает правильный угол, нужное касание. Осторожно подаётся назад, ровно настолько, чтобы принять, и сжимает зубы, чтобы не вскрикнуть. Чувствует, как это сложно — тесно, непривычно, остро — и всё же правильно. Он замирает, дыхание срывается в тихий стон, прерывистый и хриплый. Его ладони вцепляются в плечи Ривая, будто в опору, и всё тело — в напряжении, как натянутый канат. Ривай гладит его спину — широкими, тёплыми движениями. Шепчет что-то короткое — возможно, имя, возможно, просто выдох, в котором — всё: тревога, вожделение, осторожность. Эрен двигается дальше. Микродвижение — и снова пауза. Ощущение почти невыносимое, но в нём есть что-то завораживающее, как боль, которая становится нужной. Он оседает, медленно, каждый миллиметр как шаг в новое. Он больше не дрожит — он горит. И когда, наконец, полностью принимает, его тело замирает на секунду в полной тишине, только сердце бешено колотится. Ривай поднимает руку, касается его лица — большим пальцем смахивает прядь, прилипшую ко лбу, и смотрит. Глубоко. Почти нежно. И стоит им только встретиться взглядом — Эрен резко двигается. Порывом, без паузы, будто этот миг — единственное, что у него есть. Но тело протестует. Всё внутри неприятно горит, и когда он оседает обратно — движение встречает сопротивление. Боль накатывает неожиданно — острая, как обжигающий надрыв. Эрен сдавленно всхлипывает, выгибаясь, сжимая зубы. Ривай тут же сжимает его бёдра — сильно, обхватывая пальцами так, что те врезаются в кожу, оставляя следы полумесяцев от ногтей. — Идиот, — шипит он, и голос его низкий, сорванный, но не злой — строгий. — Не так. Подожди. Дай себе… привыкнуть. Он будто удерживает его — не только руками, но и голосом, взглядом. Эрен застывает, дыхание сбито, пальцы дрожат. Он снова прижимается лбом к его груди, вбирает в себя запах кожи, тепла, спокойствия, которое исходит от Ривая даже сейчас. — Извини, — хрипит он почти беззвучно. — Просто… не могу иначе. Хочу тебя. Ривай смягчается едва заметно. Он не отвечает сразу, только медленно поглаживает его спину, снова — широкими, заземляющими движениями. Ладони скользят вверх-вниз, мягко, но с нажимом — будто втирает своё терпение в кожу. — И я тебя, — произносит он, и в голосе уже не только усталое раздражение, но и что-то, что редко звучит у него — тепло. — Именно поэтому — не торопись. Сделай правильно. Эрен слушается. Он дышит глубоко, впитывает каждую секунду этого сближения, позволяя себе привыкнуть к боли, в которой уже зреет удовольствие. Его мышцы понемногу расслабляются, внутри — всё ещё туго, но напряжение отступает. И тогда он снова начинает двигаться — не рвано, а медленно, по чуть-чуть. В этот раз — как просил Ривай. Он двигается осторожно — почти незаметно, миллиметр за миллиметром. Прислушивается к телу, к дыханию, к тому, как Ривай под ним замирает и напрягается, но больше не удерживает и не останавливает — только проводит ладонью по его ягодице, будто подбадривает. Тело принимает — с трудом, но принимает. Боль уходит не сразу, но постепенно растворяется в чём-то ином: в тугом напряжении, в жаре под кожей, в звуках их дыхания, которое сбивается. Эрен подаётся вперёд и снова назад — на этот раз плавно. Пальцы вновь цепляются за чужие плечи, но движения становятся увереннее Ривай смотрит на него из-под тяжёлых век. На скулах — румянец, дыхание короткое. Когда Эрен двигается чуть быстрее — снова с усилием, но уже не от боли, а от желания, — тот выдыхает громко, хрипло, и пальцы сжимаются на его талии. — Вот так… — звучит почти как поощрение, глухо, будто нечаянно сорвалось. Эрен поднимает голову, смотрит в глаза, и в этом взгляде — всё: преданность, жажда, голод, нежность. Он двигается глубже, чуть быстрее, и каждый толчок отзывается в теле глухим эхом. Кровь стучит в висках, пальцы дрожат, но сейчас Эрен больше не спешит. Он уже понял — каждое движение можно смаковать, как и ласки до этого. И Ривай чувствует это тоже: по дрожи его тела, по приглушённому стону, по тому, как он слегка выгибается навстречу, будто сам теряет терпение. Эрен подаётся вперёд, обнимает его, сжимает — крепко, как якорь. И в этом сближении их дыхания, кожи, тел — что-то невозможное. Но Ривай долго не выдерживает. Особенно, когда Эрен так жадно принимает, так безоглядно отдается, будто это — единственное, что он знает и умеет. Он двигается — сначала чуть вперёд, затем резко сгибает одну ногу в колене, меняя угол. Под ним Эрен едва не теряет равновесие, задыхается, но Ривай ловит его — обхватывает руками, притягивает ближе, насаживая на себя. Его руки сжимают так, словно хотят оставить отпечатки не только на теле, но и глубже, где-то под кожей. — Лежи смирно, — выдыхает он низко. Голос срывается, дрожит от сдерживаемого напряжения. И начинает двигаться сам. Резко, в ритме, который подчиняет, отнимает дыхание. Каждый толчок — как удар сердца, как стон, срывающийся с губ Эрена. Тот хватается руками за всё, что может удержать его на этом хрупком краю. Ривай двигается с точностью, как будто знает, где именно прикоснуться, чтобы довести до грани. Его бёдра встречают Эреновы с сокрушительной силой, но в этих движениях — всё ещё забота, всё ещё контроль, всё ещё намерение не разрушить, а вознести. Он подаётся вперёд, их лбы сталкиваются, дыхания смешиваются. Эрен почти не может говорить — только шепчет, срываясь: — Ещё… пожалуйста… И Ривай даёт — ещё, глубже, жёстче. Эрен выгибается навстречу, тянется вперёд и приникает к чужой шее губами. Сначала осторожно, почти благоговейно, потом жаднее. Зубами прикусывает, оставляя явный след. — Ты… ты сводишь меня с ума, — хрипит он в кожу, обжигая дыханием, и Ривай срывается на резкий вдох. Когда Эрен опускает свою руку между ними, Ривай перехватывает запястье. Его ладонь — твёрдая, уверенная — отводит руку, а затем без предупреждения опускается вниз сама. Берёт под контроль, как будто всё здесь — его территория, его право. — Я, — выдыхает он, и голос у него не терпит возражений. — Я сам. И делает. Движения становятся резче. Его ладонь — горячая, сильная — движется в том же ритме, в котором двигаются его бёдра. Эрен всхлипывает, почти плачет от ощущений — всё слишком, всё сразу, и именно поэтому так хорошо. Он впивается ногтями в плечи, срываясь на шепот: — Ривай… прошу, я не… не выдержу… Ривай наклоняется ближе, тяжело дыша, и тянется к его шее. Губы находят чувствительное место под ухом — тёплое, пульсирующее — и целуют. Сначала медленно, почти утешающе, затем глубже, настойчивей. Он ведёт по коже языком, ловит всхлип, оставляет влажный поцелуй, и снова опускается ниже — к ключице. Рука не останавливается — она движется всё быстрее, точнее, будто чувствует каждый предел Эрена до того, как он сам его достигает. — Расслабься, — шепчет он между поцелуями, глухо, обволакивающе. — Всё хорошо. Эрен задыхается, теряется между жаром и лаской, между болью и сладостью. Он срывается — внезапно, резко, будто внутри всё лопается под этим натиском. Его тело выгибается в руках Ривая, он сдавленно выдыхает его имя, и в следующее мгновение изливается — горячо, обильно, на ладонь и кожу живота, с судорожным всхлипом, с дрожью, которая проносится по телу волной. Ривай продолжает двигаться — плавно, но с возрастающим ритмом. Эрен всё ещё обмякший, но не отпускает, будто в этой усталости есть особое желание — остаться рядом до самого конца. Ривай сдерживается — из последних сил. Он чувствует, как всё внутри сжимается, как жар стягивает низ живота, и, задыхаясь, хлопает Эрена по ягодице — не сильно, но резко, требовательно. — Эрен, — шипит он, срываясь. — Слезь. Я сейчас… — он пытается выйти, но младший упрямо сжимает бёдра, не позволяя себя сдвинуть. — Всё хорошо, — хрипит Эрен. Голос низкий, разбитый, но в нём — уверенность. — Можно так. Я хочу. Позволяет — себе, ему, телу, инстинкту. Резко, почти яростно, Ривай входит до конца, ещё пару толчков — и кончает, срывая дыхание, утопая в этом жаре, в тесноте, в чужой преданности. Он зарывается лицом в шею Эрена, выдыхая ему под кожу, дрожит, оставаясь внутри, и только когда всё уже пройдено — замедляется, стихают удары сердца, воздух становится тише. Ривай подаётся вперёд, осторожно проводит губами по линии челюсти Эрена — как будто теперь, когда напряжение ушло, он может позволить себе нежность, которая не будет казаться только лишь желанием. Ведёт носом по линии скулы и прижимается лбом к виску. — Молодец, — выдыхает он почти неслышно. Эрен не отвечает. Он ещё внутри этой бури, в затуманенном дыхании, в жаре рук, в раскалённой тишине между их тел. Только жмётся ближе, опускается лицом в плечо Ривая — и остаётся так, пока всё вокруг медленно не возвращает форму. Ривай медленно выходит из него, поддерживая за бёдра и сдерживая мычание, когда тело Эрена чуть вздрагивает в ответ. Мягко проводит ладонью по его бедру, будто извиняясь. Эрен стонет — тихо, устало. Веки тяжёлые, губы приоткрыты, кожа покрыта испариной. Он выглядит так, словно его выжали до последней капли. Но взгляд, которым он смотрит на Ривая, — тёплый, будто сияющий изнутри. Ривай осторожно перекладывает его на кровать, поддерживая за плечи и бёдра. Несмотря на привычную жёсткость и строптивость, Ривай уступает слабому порыву нежности — берёт край простыни и аккуратно вытирает сперму с живота Эрена, а потом и с себя. Он делает это быстро, но аккуратно. Эрен тихо мычит, словно не может собрать слова, чтобы что-то сказать. Несколько секунд тишины заполняет едва слышный звук — влажный вздох, смутное движение. — Пять минут полежу, — наконец говорит он, голос хриплый, но спокойный, — а потом уйду. Ривай поднимает на него взгляд — холодный, почти недовольный, но в глубине спрятанный тяжёлый шрам от многих таких прощаний. — Делай, как хочешь, — отвечает он ровно, а потом откидывается на спину и укрывается одеялом, оставляя только лицо и шею с ключицами на виду. Его глаза закрываются, и дыхание понемногу становится ровным. Эрен лежит неподвижно, глаза закрыты, тело постепенно расслабляется, и напряжение уходит вместе с приливом жара. Он словно медленно всплывает из глубины, пытаясь найти опору в настоящем. Потом, тихо и осторожно, он двигается — пытается подняться не разбудив Ривая. Руки ищут одежду, сначала рубашку, потом штаны. Он находит всё, что нужно, надевая потихоньку, словно собирает себя заново. В комнате стоит полумрак, и каждый звук — шелест ткани, негромкий вздох — кажется слишком громким. Эрен не спешит, старается не нарушить хрупкую тишину между ними. Он тихо садится на край кровати, осторожно протягивает руку под одеяло и мягко подхватывает ладонь Ривая. Его пальцы легко переплетаются с холодными, но крепкими. — Ты спишь? — шепчет он, неуверенно, боясь нарушить чужой сон. Ривай медленно открывает глаза и пару раз моргает, возвращаясь в реальность. — Нет, — отвечает тихо, голос хриплый и уставший. Эрен же делает глубокий вдох, собираясь с мыслями. — Капитан… — начинает он, — а вы… ты не думал о чём-то более серьёзном? Ривай смотрит на него долго, глаза сужаются, словно взвешивая каждое слово, каждый смысл. Потом отвечает: — Почему спрашиваешь? Эрен чуть смущённо опускает взгляд, перебирая пальцами ладонь Ривая. — Просто… я не знаю. Иногда кажется, что между нами может быть больше, чем просто… это, — он кивает в сторону кровати, не решаясь называть вещи своими именами. — Или ты просто боишься? Ривай глубоко вздыхает, сжимая руку Эрена крепче, словно пытаясь передать через это хоть частичку своей внутренней борьбы. — Не боюсь, — говорит он наконец, — просто… у меня свои причины держать всё под контролем. Серьёзное — это ответственность, слабость, а я не привык к слабостям, — он задерживает взгляд на Эрене, словно проверяя, насколько тот готов понять. — Но, если что, я ни разу не говорил тебе уходить, — отвечает он, после чего опять прикрывает глаза, закидывая свободную руку под голову. — Подожди… — тихо начинает младший. — То есть, ты не против, если я буду рядом не только когда это удобно? Ривай не отвечает сразу. В комнате воцаряется тишина, которую не хочется нарушать, будто она сама по себе говорит больше любых слов. — Не против, — наконец выдыхает он, — но не жди от меня многого. Я не умею просто так открываться. И не обещаю, что будет легко. Эрен кивает, принимая это как вызов. — Я готов ждать, — прошептал он. — Тогда не нуди и лезь под одеяло, — ворчит Ривай, рассоединяя их руки и откидывая одеяло. Эрен слабо улыбается, стараясь не показать, как рад. Он медленно стягивает рубашку, затем снимает штаны, и с лёгкой робостью скользит под одеяло. Не теряя ни секунды, он аккуратно забирается сверху на Ривая, чувствует тепло и силу под собой, и утыкается лицом в его шею, вдыхая запах — смесь пота, горячей кожи и чего-то родного, неуловимого. Тело расслабляется, а сердце начинает биться медленнее, находя покой в этой близости. Ривай тяжело вздыхает и, не открывая глаз, протягивает руку, касаясь волос Эрена. — Будь готов, — тихо предупреждает он, — Будет сложно. Первые ночи Эрен уходит сразу на рассвете, но с каждым разом остаётся дольше, пока однажды не остаётся вовсе до обеда. Через месяц Ривай впервые сел за общий стол в столовой, присоединившись к младшим курсантам. Все смотрели с удивлением и легким недоумением, но Ривай, не обращая внимания, спокойно переложил Эрену в тарелку свою булку — жест простой, но очень значимый. Эрен, краснея, не знал куда спрятаться, а в глазах окружающих мелькали улыбки и тихие вздохи. Ещё спустя какое-то время Ривай, сидя в кабинете Эрвина с остальной командой и новобранцами наблюдал за тем, как Эрен сидел, напряжённо нахмурившись, а его пальцы нервно перебирали край карты с расположением отрядов. Взгляд блуждал по мелким отметкам, пытаясь сложить воедино план, который казался слишком сложным — Если мы укрепим эти два участка, — голос Ривая был тихим, но твёрдым, — мы сможем задержать наступление на пару дней. А здесь — резерв. Их сила ограничена. Ты стараешься, — тихо произнёс он, не отрывая взгляда от карты, — Молодец, — и лёгкое поглаживание по голове. Эрен, который только что пытался справиться с головоломкой, почувствовал тепло в груди, словно кто-то наконец заметил и оценил его усилия. — Неожиданно, — пробормотала Микаса почти шёпотом, склоняясь к уху Армина, — капитан стал мягче. А через три месяца, когда лес больших деревьев дышал влагой и тишиной, пряча в себе сны и страхи разведотряда, у костра, потрескивающего в центре, сидели усталые лица — тени людей, прошедших слишком многое. Ривай, молча, как всегда, поднёс к губам кружку с чаем, отпил глоток… и неожиданно протянул её сидящему рядом Эрену. — Пей. У тебя руки дрожат, — коротко бросил он, даже не глядя. Эрен едва не поперхнулся воздухом, принимая кружку двумя руками. Щёки его вспыхнули от неожиданности — и от жара кружки, и от взглядов, которые пронеслись по нему, как шёпот. В следующий миг тишину разорвал истеричный визг Ханджи с противоположной стороны костра: — Я знала! Я просто знала! Вы видели это?! Ривай поделился чаем! Наш чистоплюй дал кому-то слюнявить свою кружку! Рядом Жан поперхнулся сухарём, Эрвин сдержанно усмехнулся, а Микаса лишь вздохнула, будто ничего более предсказуемого в этом мире не существовало.