Обожжённые сердца

«Огонь не щадит никого. Но есть те, кто учится жить с ожогами.»

      Сегодня в Красном замке снова прием просителей. Долгое, скучное мероприятие, которого я предпочла бы избежать. Но я прихожу в Тронный зал. Как символ благополучия. Как демонстрация того, что Таргариены все еще на вершине власти. Мое присутствие здесь обязательно, я не имею права отказаться или отсидеться в своих покоях. Люди должны видеть меня — Дейниссу, дочь Рейниры, и знать, что ужасающая война закончилась победой истинного короля.       Я становлюсь у трона, холодная и отстраненная. Все готово к аудиенциям. Штандарты опущены, гербовые щиты развешены. Железный трон на вершине, как проклятие. Сколькие сидели на нем, и сколькие сгинули. Ему нет до нас дела. Он будет стоять, даже когда последние из наших поколений растворятся в пепле времен. Я оглядываю лордов и простолюдинов, которые собрались здесь, чтобы снова просить о чем-то короля. Ну а я… Я просто присутствую. Потому что я его маленькая послушная жена. Та, которую он не хотел, но взял, просто потому что так необходимо. Просто потому что короне нужен наследник, а я единственная с подходящей ему родословной и по возрасту. Дочь его злейшего врага, его сестры. Его племянница, на которую Совет возложил обязанность о продолжении королевского рода. После завершения Танца Драконов из семьи Рейниры осталась лишь я и мои маленькие братья Эйгон и Визерис. И Лорды посчитали необходимым выдать меня замуж за овдовевшего короля и объединить две враждующих ветви. Я не имела права голоса в этом вопросе. Почему же не отказался Эйгон? Я не знаю. Возможно, ему просто было плевать.       На мне платье тех цветов, что он выбирал. Красное на черном. Серебряная вышивка в виде драконов. Только так всегда. Потому что он ненавидит зеленое. Мой муж. С той поры, как этот цвет стал символом смерти всех тех, кого мы любили. Я стою спокойно и величественно, как и подобает истинной королеве. Белые волосы, фиолетовые глаза, все, как и должно настоящему Дракону. Люди смотрят. Восхищаются. Перешептываются. Мне все равно. Мои глаза не отрываются от тяжелых высоких створок напротив. Пока они наконец-то не открываются, и Эйгон не входит.       Я всматриваюсь в его черты. Я должна его ненавидеть. Он причина того, что все, кого я любила, сгинули в пустоте безвременья. Мои братья, Люк, Джейс и Джоффри… Отчим Дэймон… Моя мать… Эйгон сжег ее на моих глазах. Я помню, как Санфайер открыл клыкастую пасть, и клубы пламени окутали тело королевы, так и не сумевшей удержать корону. Я не увидела в его глазах раскаяния или жалости, и я не вижу их до сих пор. Но… Я не могу его ненавидеть, даже если это мой долг, как дочери Рейниры, первой своего имени, королевы Андалов, Ройнаров и первых людей… Которая не смогла уберечь меня от того, что мне было уготовано. Потому что… Эйгон ведь тоже многих потерял. Жену и сына, голову которому отрезали в собственной постели. Брата… Хотя о гибели Эймонда я бы не стала лить слезы, ведь это именно по его вине мой муж стал тем, кем я его вижу сейчас. Тенью человека, что был раньше. В шрамах, ожогах, изуродованным и страдающим от нестерпимой боли.       Я смотрю на то, как он идет по широкому проходу меж расступившейся знати к трону. В неизменной черной одежде и короне Завоевателя. Половина лица — просто месиво из спекшейся кожи. И я знаю, что под одеянием его тело такое же. Он переживает невообразимые муки каждую минуту своего существования. Постоянная пульсирующая, выматывающая боль. Но он идет к трону. Выпрямившись, гордо подняв голову, четкой уверенной походкой, превозмогая боль и страдания. Идет, чтобы выполнять обязанности короля. И я не могу не восхищаться этим.       Кто бы мог подумать раньше, что Эйгон, которого никто не воспринимал всерьез, которого считали только пьяницей и бабником, и который и сам толком не верил в себя, сможет проявлять такую силу воли и мужество. Что у него получится и правда стать достойным своего имени и трона… Я не могла бы. Поэтому каждый раз смотрю на него с уважением. Прячу это за привычной отстраненностью, но не могу не преклоняться перед его стойкостью духа, хоть и предполагаю, что ему мое одобрение не нужно. Он научился быть цельным сам по себе. Даже если внутри вся его душа кровоточит и покрыта ожогами.       Эйгон вершит суд долго. На Королевскую гавань опускаются сумерки, и я готова сама уже вмешаться и разогнать челобитчиков, чтобы он мог немного отдохнуть. Странное, иррациональное чувство. Я прекрасно знаю, что не посмею. Он не нуждается в моей защите, да и в моем сочувствии не нуждается тоже. Когда длинная вереница просителей иссякает, король может, наконец, удалиться к себе. А я возвращаюсь в свои комнаты, но только для того, чтобы переодеться в менее официальное платье и распустить волосы. Это мой ежедневный ритуал. Я захожу к мейстерам и беру мази и отвары. А потом несколько минут плутаний по коридорам, и я вхожу к своему мужу. В королевских покоях темно. Он никогда не раздвигает шторы и не зажигает свечи. Его глаза слишком чувствительны к свету, и я не понимаю, как он выдерживает все те долгие часы в ярко освещенных пределах Тронного зала и Малого совета. Ну а у себя он предпочитает полумрак.       Но я двигаюсь уверенно. Я хорошо изучила интерьер его спальни. Я провожу здесь каждую ночь, даже если мы оба этого не хотим. Но этого от нас требуют лорды. И только недавно я стала помогать ему с врачеванием. Не знаю почему. Просто однажды смотрела, как это делает мейстер, и мне показалось, что я могу справиться лучше. А Эйгон не возражал. Он лежит на кровати сейчас. На нем только легкие суконные штаны. Ткань причиняет слишком много дискомфорта, и он всегда спешит раздеться после своих ежедневных королевских обязанностей. Я сажусь рядом, открываю баночки с мазями и начинаю наносить маслянистые приятно пахнущие смеси на его кожу.       Глаза мужа закрыты. Я вижу, как трепещут его ресницы, когда я касаюсь пальцами шрамов и запекшихся ран на его груди. Ему больно, я знаю. И от этого мне кажется, будто страдаю и я сама тоже. Ожоги его зажили, но мышцы и сухожилия повреждены. Он не может расслабиться и найти нормальную позу, в которой бы их не стягивало, и они бы не ныли. Я втираю целебные пасты аккуратно, стараясь покрыть ими каждый искривленный бугорок на его теле. Эйгон открывает глаза. Один из них тоже пострадал в огне, и он почти им не видит. Но другой… Я тону в том вихре эмоций, что закручивается в глубине его взгляда. Провожу пальцами по его щеке. Неосознанно. Я сама от себя не ожидала. Муж хмурит брови. Перекошенные от шрамов губы искривляются еще больше. Я не могу угадать от чего. От удивления? От брезгливости? Или от ненависти?       — Мейстеры сделали для тебя новый обезболивающий настой… — я говорю тихо и протягиваю ему стакан, когда перехватывает мое запястье, убирая мою руку от своего лица. — Вот, выпей… Должно помочь до утра.       — Снова из сон-травы? — Эйгон кривится. — У меня от нее скоро видения начнутся, как у Хелейны.       Качаю головой. Стараюсь не реагировать на упоминание ее имени. Его первой жены и той, о ком он заботился. Потому что при мысли об их браке внутри колет непонятными чувствами.       — Нет… — отвечаю, пока он выпивает залпом горькую жидкость и морщится недовольно. — Это корень лирианы и маковое молоко. Гранд-мейстер сказал, что они попробовали новый состав и эффект от него теперь гораздо длительнее.       — Плевать. — Эйгон произносит отрывисто. — Я привык к боли. Если бы не необходимость тебя трахать, вообще бы не пил это дерьмо.       Я выдыхаю медленно. Сжимаю пальцами ткань платья на коленях. Это грубо. Но Эйгон всегда такой, и я могу понять почему. Из-за боли. После борьбы с ней у него не остается моральных сил на то, чтобы быть вежливым. Да и разве не в этом простая правда наших отношений? Секс ради наследника. И это еще одно испытание для него, как будто ему бы не хватило и просто увечий. Нет, его мужской орган не пострадал в огне каким-то чудом. Но постоянная ввинчивающаяся в мозг боль не дает ему нормально функционировать. Поэтому Эйгон глотает отвары мейстеров. Чтобы мы могли выполнить свой долг. Так банально… Я усмехаюсь, и мужу это не нравится. Он хватает меня за шею ладонью. Жестко, становится трудно дышать. И притягивает к себе. Изучает мое лицо мгновение, скользя по нему взглядом.       — Да, мне тоже не нравится, Дейнисса. Не нравится делать это через силу, под воздействием этих одурманивающих настоев. Я знаю, что тебе мало этого. Я знаю, что тебе нужно больше близости. — говорит тихо, а я вздрагиваю от отвращения, когда продолжает, роняя злые слова. — Ты такая красивая… Молодая… Моя Нисса… И вынуждена жить с таким уродом, как я. Может найти другой способ поместить в твое лоно наследника? Воспользоваться услугами стражников, например. Юной и здоровой королеве нужен нормальный мужчина в постели, чтобы удовлетворить ее нрав. Ты же хочешь наслаждения от крепкого члена?       — Нет! — я перебиваю его, не в силах больше это слушать. Потому что мысль о том, что меня может коснуться кто-то другой, а не он, внезапно вызывает отторжение и омерзение. И я почти могу почувствовать тошноту, только представив себе это. — Нет, я не хочу.       — Хорошая девочка… — Эйгон шепчет где-то у моего виска. Мой ответ его, кажется, удовлетворяет. Его руки обхватывают меня, отпуская мое горло, и оплетают мое тело, словно канаты. Он тянет меня на себя, и я сворачиваюсь клубочком на его груди. — Моя Нисса… Моя маленькая гордая королева… Спи, моя Нисса, пока лекарство еще не действует…       Я засыпаю, прижатая к его горячему телу. Он всегда такой горячий, на пределе, как будто даже спустя годы все еще продолжает гореть в том пламени. Я знаю, что ему больно вот так держать меня, но он не отпускает. Обнимает, поглаживая ладонями мою спину. И только когда за окнами начинает золотиться рассвет, меня будят его поцелуи. Эйгон касается меня нежно. Его агония отступает на время, оставляя лишь нас двоих в этом моменте. Наедине в темной спальне на широкой постели и шелковых простынях. Я закрываю глаза, не потому что мне неприятно видеть его шрамы. Нет. Только лишь для того, чтобы отдаться ощущениям. Его пальцы скользят по моей коже, стягивают одежду, и я могу наконец почувствовать его полностью на себе, открыто и честно.       Моя грудь отзывается на ласки затвердевшими сосками. Его губы на них и его теплое дыхание заставляют меня извиваться. Между ног уже привычная влага и пульсация, но муж не спешит. Зная, что эти мгновения нашей близости конечны, он предпочитает наслаждаться каждым из них основательно и впитывать его полностью. Его руки мягко разминают каждую клеточку моего тела, он тихо шипит в ответ на мои стоны и учащенное дыхание. Пальцы его касаются моих жаждущих складок, проникают внутрь, наполняют в самом первобытном ритме, пока я не задыхаюсь. И только тогда он целует меня и делится со мной своим дыханием. И входит в меня. На пределе, на грани с животной нежностью.       Я наслаждаюсь каждым его движением во мне. Трогаю руками плечи, спину. Уже не для того, чтобы позаботиться или залечить ожоги, а чтобы доставить удовольствие. Потому что это единственное время, когда он может сполна его чувствовать, и я намерена дать ему все, что смогу. Целую его, пока он толкается внутрь, ускоряясь. Сжимаю ладони на сокращающихся ягодицах, выгибаюсь и обхватываю его коленями. Раскрываюсь еще шире для него, чтобы он мог войти глубже. Наполнить меня собой именно так, как я хочу — полностью.       Это похоже на вспышку. На смерть и рождение. На освобождение и прозрение. На катарсис и очищение. Как будто лавина огня проносится через меня и выжигает все то неправильное, что там было, оставляя только его во мне. И меня в нем. Эйгон не отстраняется. Он никогда этого не делает, даже когда все заканчивается. Продолжает касаться, целовать, прижимать меня к себе. Ну а я всегда обессилена. Оргазм делает меня размякшей и не соображающей. Я и так не большой любитель разговоров, а после близости с мужем тем более. Хочется свернуться у него на груди и мурлыкать тихо от удовлетворения. Его это всегда веселит похоже. Когда боль отступает, он ненадолго может стать тем Эйгоном, которого я раньше знала — беспечным и беззаботным. И мне это нравится. А он замечает мою улыбку и усмехается. Пальцы проходятся по моим щекам, убирая с моего лица пряди волос. Он вглядывается мне в глаза, будто пытаясь разгадать мою душу. Внимательно. Спрашивает тихо:       — Почему ты такая, моя Нисса? Такая… Добрая… Ты должна ненавидеть меня, девочка… Я тот, кто отнял у тебя все.       — Но ты единственное, что у меня осталось… — я шепчу, прижавшись к его груди.       Я не стану говорить то, что думаю. Что восхищаюсь им, что уважаю его, что понимаю прекрасно, что он чувствует. И тем более я не буду говорить ему, что люблю… Он не поверит. Это ведь глупость по его мнению — любить того, кто причинил тебе столько горя. А я не хочу в его глазах выглядеть глупенькой. Поэтому я позволяю моей маленькой любви прятаться. Где-то там далеко, в самой глубине моего сожженного сердца. И говорю то, что является лишь обратной стороной одной и той же монеты. Пока моя душа тихо шепчет его душе то, что мы оба пока не готовы услышать: «Я просто люблю тебя, мой муж…»