Love Divine, All Loves Excelling

Церковь Святого Иоанна на улице Гренель никогда не была популярным местом. Слишком скромная, чтобы попасть в туристические путеводители. Слишком протестантская, чтобы заинтересовать ревностных французов-католиков. И достаточно одинокая и пустая, чтобы зимой в ней не держался тёплый воздух — лишь запах пыльных песенников и старого дерева. Она была одной из тех, что не замечают с первого раза. Гладкий фасад из серого камня, неяркое витражное стекло в окнах, скромная вывеска — ничто не кричало о её существовании. В предрождественский декабрь она пахла свечным воском, мокрым деревом и затхлой бумагой старых песенников, таких жалких в своей ветхости, не чета новеньким, пахнущим типографской краской католическим сборникам гимнов, заботливо лежащим стопочкой в притворе любого собора. Сегодня в церкви особо ярко пахло сосновыми венками и холодной штукатуркой. Ну как же без этого, первая неделя Адвента, как никак. Эрик Дестлер, человек, привыкший к стерильным линиям офисов и концертных залов, недовольно поморщился, когда очередная деревянная скамья скрипнула под его шагом. Эрик не любил церкви. Он любил орган, который по печальным историческим совпадениям был именно в этих церквях. Ни кресты, ни витражи с благословляющим, елейно-страдающим Иисусом его никогда не вдохновляли. Скорее, даже раздражали, как и всё, находящееся в поле религиозных атрибутов и символов. В бюро это знали и никогда не смели поздравлять начальника с Пасхой. А то эти яйца потом могли оказаться в самых неожиданных местах. Не стоит в приличном обществе даже говорить, каких. Вера у него умерла вместе с матерью — тихо и некрасиво, как и всё важное в жизни. Он пришёл не по зову души. Не по жажде благодати. Он пришёл из необходимости. Просто потому, что в пышных католических соборах ему закрыли доступ к инструменту — «непрактично, вы не наш титулярный органист, слишком часто мешаете вечерним службам, а где ваша лицензия?». Один из них (весьма известный, как главная кафедра Парижского архиепископа, так мило своим мерзким голоском пару лет назад умасливавшего Дестлера помочь в реконструкции!) даже предложил подписать договор на довольно весомое пожертвование в обмен на использование клавиш. Оскорбление. Казалось, все органы Парижа отвернулись от их страстного почитателя. Или Бог так пометил шельму, как однажды заметил один из архидьяконов, принимавший уж слишком революционный план реконструкции доминиканского оратория из рук пресловутого архитектора Дестлера? Единственный, что не потребовал от него ни справок, ни «разрешений от епархии», оказался здесь — в этой лютеранской тишине, далёкой от театральной торжественности католических храмов. Женщина-пастор, высокая и прямая, с выговором северянки, оказалась единственной, кто, выслушав его краткое объяснение, просто кивнула: — Приходите утром. До службы. Только аккуратно с педалью swell — она капризничает. Только здесь, в маленькой лютеранской церквушке, пастор — женщина средних лет с лёгкой скандинавской строгостью — разрешила ему играть. По утрам, пока церковь пуста. Взамен он согласился: рождественская служба, разовый концерт, да и то — потому что органист слёг с бронхитом. Такой пустяк. Теперь он приходил сюда почти каждую неделю, в пустые часы, когда церковь дремала, и звуки органа эхом текли под сводами, не тревожа никого, кроме, может быть, Бога — если Он здесь вообще бывал. Сегодня всё было немного иначе. Когда он открыл боковую дверь, с улицы ворвался запах мокрого снега и голос — женский, лёгкий, рассудительный: — Нет-нет, эти венки должны висеть симметрично, вот так. Видите? Спасибо. Он невольно задержался в дверном проёме. Она стояла в полумраке центрального нефа, в чёрной сутане, затянутой на талии широким шелковым поясом с кисточками на концах, с рукавами, по-мужски или даже по-рабочему закатанными до локтя, что остро и даже в какой-то мере привлекательно обнажали тонкие и худые девичьи руки. Свет из витражного окна падал сбоку и озарял её лицо — спокойное, сосредоточенное, с мягкими чертами и немного упрямым изгибом губ. Каштановые волосы мягко скользили по плечам в незамысловатой укладке, завиваясь на концах легкими кудрями. Опять-таки, очень ненавязчиво. На шее — тонкий серебряный крестик, как уменьшенная копия тяжелого пасторского креста настоятельницы, не совсем подходящего изящной женской шее. «Как ярмо» — тогда подумал мужчина. Эрик отвернулся резко, словно за этим взглядом его мог кто-то застать. Он вошёл, как всегда, без звука. В руках — кожаная папка с нотами, на голове — федора с идеально проглаженными полями, на плечах — длинное чёрное пальто, запахнутое до подбородка. Пальто скрывало и его худобу, и лицо — настолько, насколько это возможно. Он не любил, когда на него смотрели. Впрочем, сегодня на него никто и не смотрел. Кроме неё. Она мелькнула на секунду — в той же сутане, пояс которой своими кисточками забавно колыхался с каждым её торопливым движением, хлеща по бедру. Маленькая преподобная, как успел её про себя издевательски окрестить Эрик, расставляла на алтаре венки и свечи, поправляла микрофон у кафедры, сверялась с программкой службы, и мельтешила перед глазами, сливаясь в одно темное пятно. Сутана слегка развевалась, и под ней виднелись тёмные джинсы — несоответствие, которое почему-то раздражало Эрика, самого не особо питавшего особого пиетета к сакральному пространству — шляпу он так и не снял, как и не перекрестился, проходя перед алтарем. Он отвернулся, нашёл лестницу к хору, поднялся к органу, привычно проверил мех, педали, отрегулировал скамью. Инструмент старый, но ухоженный. Не великий, но способный звучать. Он провёл пальцами по клавишам — пробный аккорд разнёсся под сводами холодным эхом. Потом ещё. Мелодия начала складываться, орган зазвучал — сначала приглушённо, потом шире, богаче. Полнота звука — как будто тишина сопротивлялась и отступала. Он не играл по нотам. Они ему были не нужны. Музыка выходила из него сама — строгая, точная, и в то же время глубоко личная, как исповедь. Эрик играл, как дышал — не думая, не анализируя. Пока вдруг… …не услышал голос. Он играл, пока не заметил странного. Хор, расположившийся в первых рядах, начал репетицию. Ужасное дилетантское зрелище. Расстроенные альты, нерешительные тенора, регент с запотевшими очками. Эрик едва не закатил глаза. И вдруг — среди всего этого, что-то чистое. Женский голос. Ни выверенный, ни академически сильный, даже скорее слабенький, но — светлый. Как ручей среди гудящей толпы. Он подхватывал мелодию, не перекрывая, а спасая её — с интонацией, будто пела не для людей, а кому-то одному. И — с верой. Настоящей. Он привстал. С высоты галереи не сразу было видно, кто именно поёт. Но когда взгляд упал на алтарь — всё стало ясно. Та самая. В сутане, с венком в руках, обернулась в сторону хора и продолжала напевать. Губы двигались неуверенно, будто она сама не считала, что поёт вслух. Эрик замер. Боль накатила внезапно, не спросив разрешения. Не от её голоса — от собственной реакции. От того, что этот голос задел. Оттого, как она стояла там — уверенная в чём-то, чего он давно не знал. Он хотел уйти. Хотел спуститься, забрать папку с нотами и никогда сюда не возвращаться. Он не выносил света, когда он был не к месту. Особенно рядом с ним. Но остался. После утренней службы он задержался у выхода. Община была небольшой: пожилые дамы, несколько иностранных студентов, какие-то семьи с детьми. Пастор что-то объясняла мужчине в пальто, в то время как девушка — она — стояла рядом, прижимала к себе стопку сложенных печатных программок с ходом богослужения. Когда Эрик приблизился, пастор обернулась: — Месье Дестлер, огромное спасибо. Даже с хором… получилось. Это была музыка. Он кивнул коротко. — Инструмент неплохой. — Вы, возможно, не знакомы с Кристиной? — пастор жестом указала на девушку. — Моя помощница. Она у нас почти год. Из Швеции, но давно уже живет здесь. И, боюсь, очень застенчива. — Кристина покраснела, потерявшаяся в слишком повышенном внимании к себе. — Я… Здравствуйте. — он мельком взглянул на неё, чуть ли не прибив к земле тяжелым, столь привычным сотрудникам его бюро взглядом. Как кувалдой. Не каждый мужчина такой выдержит, что уж говорить о набожной девчушке. — Вы поёте. Лучше, чем ваш хор. — она рассмеялась — тихо, как будто не ожидала ни похвалы, ни грубости. — Я не знала, что меня слышно. — Поверьте, слышно. Они смотрели друг на друга какое-то мгновение. Её глаза были карие, с золотистыми бликами, как мёд в солнечный день. Его — тёмные, уставшие. Он первым отвёл взгляд. — Я буду здесь по утрам, — бросил он пастору. — До Рождества. Репетировать. — Конечно. Кристина тоже обычно приходит рано. Если что — познакомитесь ближе. — Надеюсь, что нет, — сказал он сухо и ушёл. Церковь в ранние утренние часы была не храмом, а пустым дыханием пространства. Свет пробивался сквозь узкие окна — тусклый, зимний, без цвета. На каменных стенах ползли тонкие тени от ветвей за окном. Ни души. Только глухой звук шагов в боковом нефе. Эрик был здесь первым. Как всегда. Он любил это время — до прихожан, до запаха кофе из соседней кофейни, до репетиций бездарных приходских хоров. Лишь ветер в щелях, и ритмичное дыхание меха, когда он нажимал на клавиши, будто поднимая музыку из-под земли. Сегодня он играл Es ist ein Ros entsprungen. Медленно, сдержанно, как будто орган сам вспоминал старую немецкую рождественскую песенку, шаг за шагом. Ему не нужно было оглядываться, чтобы почувствовать — она вошла. Воздух изменился. В нём появился едва различимый аромат — холодное яблоко, свежее дерево, тонкий след воска. Он продолжал играть. Она не мешала. Не говорила. Просто прошла по центральному нефу, тихо, почти как монахиня. На ней был серый шерстяной свитер поверх рубашки и узкая юбка до колен. Волосы — снова распущенные, не характерные для религиозной молодой девицы. Слишком фривольно. В руках — стопка песенников. Кристина села на одну из боковых скамеек и раскрыла один из сборников. Почти сразу же поняла: это не то. Вздохнула, достала другой — и снова нет. Бумага старая, печать размыта. Всё это — псалмы на шведском, которые она надеялась перевести на французский перед следующей воскресной службой. Музыка на миг оборвалась. Эрик поднялся со скамьи, немного согнувшись, как будто от боли в спине — на самом деле от неприязни к самому факту тишины. Он спустился вниз, не глядя на неё. — Вы всегда так громко листаете? —Кристина вздрогнула. Этот голос… пробивал на мурашки, казалось, будто прошибал. Да с таким голосом нужно проповеди с кафедры читать, чтобы даже самого заядлого грешника заставлял дрожать! — Простите. Я не хотела мешать. — Поздно. — Он прошёл мимо, словно не заметив её. У колонны остановился и неловко облокотился на неё плечом, пытаясь разыгрывать абсолютное отсутствие интереса к окружающей обстановке. — Что вы вообще ищете в этих книжках? — Перевожу тексты для хора. Пастор Астрид сказала, что им не хватает репертуара на шведском. А детям из приходской школы — так вообще ничего не нравится. Он посмотрел на неё впервые с близкого расстояния. У неё были тёмные круги под глазами, губы обветрены, но всё это — с каким-то внутренним светом, будто она не замечала усталости. — Вы учились музыке? — спросил он вдруг. — Нет. Почти нет. — Кристина чуть улыбнулась. — мой отец был музыкантом. Скрипачом. Научил меня немного… Потом я переехала сюда, к родственнице, думала поступать в консерваторию. Но было решено, что кафедра истории искусств будет для меня полезнее. — в легкой усмешке он почувствовал ноту тянущейся боли. — На этом всё. Иногда пою сама себе… — Очень зрелый подход. — А у вас какой? — Эрик слегка прищурился. Он не ожидал, что она спросит у него что-то в ответ. В бюро за такое он обычно начинал пускать кровь бедняги на глазах у всей инженерной бригады. Чтобы не тратили его время на всякий бред. — У меня? — он подошёл ближе. — Я не пою. Музыка должна либо быть совершенной, либо — молчать. — Разве несовершенное не может быть… искренним? — Искренность — не критерий. Это уловка дилетантов. — он отвернулся. — Как и вера. Наступила тишина. Кристина не отвечала. Она просто сидела, сложив руки на коленях, глядя вперёд. Казалось, будто в этих словах для неё не было обиды. Только лёгкая грусть — не за себя, а за него. И вдруг она сказала: — Я всегда думала, что Бог говорит с нами через красоту. Даже если она… несовершенная. Он медленно обернулся. В её голосе не было укоризны. Не было миссионерского рвения. Только простая убеждённость. Тихая, но устойчивая. Эрик смотрел на неё, как на вещь, которой не должно было быть. — Вам сколько лет? — Двадцать три. — А звучите, как семидесятилетняя монахиня. — Кристина снова улыбнулась. — Возможно. Но я предпочитаю думать, что у меня просто старая душа. Он ушёл чуть позже, чем обычно. А вечером дома — впервые за долгое время — он открыл не свои чертежи, не контракт на новый жилой комплекс, не записи квартета для альта и фортепиано. А ноты рождественских хоралов. Оригиналы. На немецком. Черт знает, откуда они вообще у него оказались. И рядом с ними — наполовину исписанная тетрадь. В левом верхнем углу он сделал пометку: для неё. Но зачеркнул сразу.