Облико морале, ферштейн?

***

В районе пяти утра на Предприятии, в, стыдливо запертом, кабинете академика Сеченова.

— Дмитрий Сергеевич… Позвольте… Чего бы Вы сейчас хотели? Говорить с акцентом не выходит, выпитый алкоголь диктует новые правила игры. Они выпили много. Очень невпопад и крайне некультурно. Коньяк, водка, тёмное, светлое, забугорское Champagne… Немец жмурится, не осознавая зачем он вообще что-то говорит. Сидящий напротив Сеченов приподнимает аккуратные брови напусканно удивлённо, собирается вскинуть руку в смазанном артистичном жесте, но запинается едва двинувшись. Застывает. Красиво… Пафосно. Каждая тонкая черта этого очаровательного лица ловит рефлексы прозрачных стен. Его скулы заострились от теней, и в них же скрылись морщинки, делая лицо моложе. Академгородок снаружи отражается в стекле куба бензиновыми переливами, как бы смешивая всё внешнее и внутреннее в одну мерцающую субстанцию. Михаэль утыкается взглядом на собственные колени, пока Дмитрий Сергеевич смотрит куда-то в сторону своей рюмки. С трудом сфокусировавшись на собеседнике, немец стыдливо и глупо улыбается тому, зная, что Дмитрий Сергеевич не оценит это надлежащим образом. Настоящий хрусталь так похож на академика. Гранённый, изящный, невероятно манящий… Опасный. Кто-то внутри, таинственный и настойчивый снова сжимает Михаэлю все внутренние органы тяжелым горячим кулаком и тянет их со всей дури к тазу. Горячо… — Не знаю даже… — Вполголоса бросает Сеченов, дотрагиваясь своими невероятными пальцами, тлеющей на кромке пепельницы, папиросы. Темные, маслянистые глаза сверкают при редком взгляде на немца. Михаэль закидывает ногу на ногу, смахивая с себя образ послушника, придает небрежности общему виду, расслабляет галстук. Указывает бокалом в руке на Сеченова. Мягко переспрашивает, — Неужели вправду не знаете? Дмитрий, почти издевательски, пьяно усмехается, — Того же… Чего и все советские граждане. — Не юлите. В данный момент… — Опершись локтем на спинку красного дивана, немец подпер свою щеку. Посмотрел пристально, с очевидным, хитрющим прищуром, словно проводил допрос, — В сию секунду времени… Чего Вы желаете? — Михаэль, об— запнулся. Увел взгляд вбок. Выдохнул, пригладил назад волосы спавшие на лоб и спешно продолжил, — об этом наверное неприлично говорить. Тем более, к чему Вы спрашиваете? — Ну как же… Мы не просто так проводим этот вечер, Вам очевидно неспокойно, — Штокхаузен расплывается в улыбке и его образ картонного нквд-шника разрушился с позорным скрипом, — вот мне и хочется… Помочь Вам. Исполнить Ваше желание. — Михаэль, а чего Вы желаете? — Дмитрий Сергеевич, это сейчас не важно… совсем не важно. Возбуждение ситуацией отдавалось мелкой дрожью в пальцах. Так развязно и вседозволенно заместитель директора себя ещё не чувствовал. Михаэль осозновал, что обязан докопаться до правды. Быть может это исключительно дурное пьяное упорство, быть может глупость, но он спросил снова. Сеченов снова отмахнулся, смущённо хихикнул, налил себе коньяка, а следом туго затянулся. Выпустил дым струйкой к потолку. — Ну не держите в себе! Откройте душу. — Душа… Это… Это сложно. Душа — тонкая материя. — академик закашлялся, — Нельзя просто так взять и… открыть её. Это не работа где нужно… специальное разрешение и тебе всё становится дозволенным! Пьян. Но пытается держать достоинство. Жмурится. Кусает нижнюю губу. Вот оно как выходит... Сеченов тоже на взводе. — Разрешение и анестезия! — Михаэль присвистнул, — Разве я не достоин Вашего доверия? Разве Вы не можете сказать мне, чего… жаждет Ваша душа? Сеченов злится, вздыхает, — Жажда… Да, я… Я действительно жажду. Очень сильно жажду… — Ну так.? Чего же? — Михаэль. Нет. Оставьте эту тему. — Дмитрий Сергеевич… — Нет! Я не могу! Ты… Ты не поймешь! Ты меня возненавидишь! Это не правильно. — Именно сейчас Сеченов густо краснеет, — И не этично. Прижав руки к груди в драматичном жесте, Михаэль насмешливо улюлюкает, — Возненавидеть? Я принимаю Вас как есть! Со всеми Вашими… — Товарищ Штокхаузен. Дело не в.! Дело в… в другом! Я… Я не хочу… Академик смотрит на Михаэля, отчего-то надолго замерев и замолкнув, потом на потолок, потом снова на Михаэля. Открывает рот, всё не решается сказать, закрывает его, снова открывает… Снова не решается. Теребит манжет своего рукава. — Ну же, Дмитрий Сергеевич… — немец постарался ласково улыбнуться, хотя вышло скорее лукаво, — Чего Вы хотите? Просто скажите, я не осужу Вас. Как бы ни было очаровательно наблюдать за смущением, ужасно серьезного, академика Сеченова, диалог излишне томил. Ответ Штокхаузен уже будто бы знал, чувствуя как напряжение ожиданием скапливается в паху. Становится душновато. Руки почему-то чешутся. — Я… Я хочу… Чтобы Вы… Перестали спрашивать! — Вот и всё? Вы просто хотите, чтобы я перестал спрашивать? — Да! Именно! Это всё, чего я хочу! — Ну, ладно… Если это всё, то я прекращу. Но… Кхм. Молчат. Снова. Глупо. Дышат тяжеловато, оба. Вдруг, Штокхаузен прочищает горло и добавляет совершенно невинно и робко, — Но, Дмитрий Сергеевич… Если надумаете сказать… ну, знаете… в будущем… Завтра например. Вы бы мне сказали да? Сеченов лишь протяжно истерически вздохнул. Чувствовалось напряжение, но, расходиться никто не хотел. Оба чего-то ждали. Михаэль молча допил спиртное и теперь собирался с силами, чтобы утянуть из рук академика его папиросу. Сам же Дмитрий Сергеевич будто сжался в нервный комочек. Прятаться за образом высокопарной интеллигенции не выходит. Это смешит Михаэля и ему не хочется скрывать свое игривое настроение. Академик смотрит на немца затравленно. С каким-то загадочным огоньком в глазах. — Знаете, Дмитрий Сергеевич, Вы не очень убедительны когда пьяны. — Я не лгу! Я сказал, чего хочу! Я хочу, чтобы Вы оставили меня в покое! Это вполне законное желание. — Ну, законное-то законное, но… Не звучит как что-то, ради чего стоит так изворачиваться. Вы обычно прямолинейны и… — Штокхаузен решил зайти с другой стороны. Замолчал. Чтобы как-то скрыть резкую заминку и смену темы, немец аккуратно выудил из пальцев Сеченова папиросу, пригубил, — Вы выглядели так, будто Вам просто хочется провести со мной лишний час после работы, а сказали что опечалены отчетной сводкой… — Я… Я просто устал! Да, устал, признаю, неужели это повод так проезжаться по мне? — Академик упорно смотрит в пол, но тон голоса пытается держать строгим. Насколько это позволяет заплетающийся язык и пересохшие губы. — Вы правда думаете, что я поверю в это? Я знаю… Всё не просто так. Сеченов вздрагивает, — Перестаньте, Михаэль! Вы… Вы пугаете меня. — Пугаю? Скажите мне, товарищ Сеченов… В чем же дело? В чем же заключается эта Ваша тайная жажда, которую Вы так боитесь озвучить? — Я… Я не могу! Это… Это будет катастрофа! — Мне стоит начать первому? Выпалил точно выстрелил: — Да, начните. — Сеченов замер, будто на мину наступил. Будто бы даже слышался этот злополучный щелчок… — То есть… То есть перестаньте! Михаэль, прекратите— — Катастрофа? — сердце громко и быстро стучало, Михаэль не раздумывая перебил, — Знаете, Дмитрий Сергеевич, все могут хотеть чего-то неприличного. Не этичного - как Вы любите называть. Я тоже, быть может кое-чего жажду… — Не давите на меня, Михаэль. Я всего лишь человек, мне хочется… Социума, неодиночества, быть кому-то нужным. — Неужели это было сложно сказать? Мне определенно тоже… Нужна близость. — Повисла долгая пауза. В животе щекотало от страха и… Всевозможного другого волнения. Штокхаузен шумно сглатывает и, наконец, говорит, — Моральная. Физическая. Окурок папиросы отправляется в пепельницу. Сеченов наконец-то перестает блуждать взглядом. От долгожданного зрительного контакта пробегают мурашки по спине. Штокхаузен вдруг слышит звук автомата из казино. Это бинго. Дзынь. Да. Бинго... Легкое безумие точно не помешает моменту. — Я… Пожалуй, Михаэль, я тоже. Аккуратно перехватив руку академика, Михаэль шепчет в тыльную сторону ладони, пересекаясь губами с бледной кожей на выпирающей костяшке указательного пальца. Время замедляется, голову кружит, — Видите, это было не так сложно. Сложнее сохранять подобие ровного дыхания. Сложнее пересиливать страх. Гораздо сложнее поднять голову и оторвать губы от чужой руки. От этого прикосновения... Поцелуя. Который Штокхаузен совершил случайно, но никогда бы не пожалел об этом. — Можно Вас поцеловать? — спрашивает Сеченов как на бегу, склоняясь ближе так резко и рвано, что Михаэль не успевает даже сфокусировать на нем свой пьяный взгляд. В этот момент всё ничтожное извне - живое, металлическое, стеклянное... Всё таинственно замирает. Останавливается. Пол под ногами расходится. Вместе с изнанкой сжимается и сердце(если не останавливается) в узкий тугой ком. Оно стучит слишком быстро, обливаясь кипячёной кровью и... так и молит разрешения взорваться. По ногам пробегает щекотка от самых пяток до кишок и путается в них птицей в колючей проволоке. Господи, этот безумный всполох в темных, зеленоватых глазах напротив в одну единственную миллисекунду доводит до бурления остатки самообладания. Михаэль глубоко вдыхает. Впервые. Впервые за эти секунды в непристойной близости, или, быть может, за эти года проведённые в изнывающем одиночестве. Он говорит первые две буквы «мо», приоткрывая рот и поддаваясь вперёд, чуть смыкая губы на «ж» когда накрывает ими те, что напротив. Те, что представлялись едва не святыми, являясь самым далеким и неподступным вожделением. Внутренине демоны разоблачаются, Михаэль вдыхает снова, толкая в переполненные легкие такой близкий запах Сеченова. Он жмурится, не желая воспринимать любой реакции в обычно строгом лице напротив. Напротив… Так близко. Стукаются зубами, прикусывают друг другу губы. Случайно. Михаэль чувствует в руках слабость. Такую, какая возникает только от непосильного труда. Или от исступления. Он дрожащими пальцами проводит по затылку Дмитрия Сергеевича, ероша мягкие волосы, задыхаясь и захлебываясь моментом. Это всё кажется сном, горячкой, бредом, несбыточным влажным сном. Но Сеченов целует, а Михаэль осознает на своем бедре робко уложенную ладонь, ощущение которой вскоре сливается воедино с ощущениями от хаотичных, голодных поцелуев. Пальцы Дмитрия сжимают чуть выше колена. Штокхаузен жалеет, что не может найти в себе силы разомкнуть глаза. Под веками радужные всплески и яркие белые точки-звездочки. Сердце колотится так, что, он уверен, Сеченов чувствует его каждой своей фалангой сжимающей бедро немца с более чувствительной, внутренней стороны. Михаэль выдыхает тому в рот, снова вздыхает. Пошло. Развязно, словно наотмашь клетчатым гоночным флагом. Позволяя звуку быть чуть более высоким и рваным чем позволил бы себе стон с женщиной. Звон в ушах оседает, Михаэль снова будто бы чувствует собственное тело. Мутное сознание наматывается на лопасти, комната вокруг вспыхивает яркой краской. Михаэль раскрывает веки и видит напротив собственное отражение в стеклянных от растерянности глазах Сеченова. Тот отстраняется. Для немца это выглядит как собственная живописная смерть. Ода самосожжению. И мир… Эта комната и это сбитое дыхание напротив… Всё ощущается как молниеносная казнь. Вцепившись непослушными пальцами в тело академика, не разбирая более ни единой своей эмоции, Михаэль целует снова.