Перед концом

Анаксагор был красив. Так бывает красива ядовитая змея перед прыжком. Она открывает пасть, полную острых зубов, с которых капает яд, и впивается в мягкую человеческую плоть, оставляя глубокие кровоточащие следы. Ее гладкая, блестящая чешуя сверкает в свете фальшивого неба — также сверкает цепочка на повязке ученого мужа, богохульника-златиуса. Также сверкает его правый глаз. Поэтому Аглая предпочитает, чтобы его извергающий хулу рот оставался на виду. Пока он приходит спорить о пророчестве, пока называет ее бесчувственной стервой, пока громко, гомерически хохочет, умело отражая все ее изысканные риторические фигуры, она спокойно улыбается, наслаждаясь змеиным танцем. Но перед казнью Анаксагор подозрительно тих, подозрительно затаился. Он стоит в личных покоях Аглаи подле окна на фоне застывшего в лиминальности неба, заложив руки за спину и глядя в покрытую дымкой даль. Его плащ небрежно сброшен на кушетку, обитую бархатом. Анаксагор сам попросил последней аудиенции у Аглаи, но так не произнес ни слова. Аглая терпеливо вышивает узор на очередном платье. Терпеливо, стежок за стежком, вниз, вверх, вниз, вверх… Проходит полчаса, час, Аглая заканчивает работу и, как точку, втыкает иголку в подушечку. Она подходит к окну и обнимает Анаксагора со спины холодными изящными руками. Он едва слышно выдыхает — единственное проявление слабости, которое может себе позволить. Но он ученый, он все еще умеет удивляться. Обычно между ними все всегда быстро, страстно, гневно, без нежностей и утешения — так, как решила она в самом начале, когда он потянулся прижать ее к голой, еще тяжело вздымающейся груди. Яростный спор, попытка доминировать, захватить оппонента врасплох, продолжающаяся в постели. Но не сегодня. Она впитывает тепло его стройного, поджарого тела, запах мяты, пороха, дыма, мягкость его длинных спутанных волос. Она медленно скользит пальцами по его бокам и животу, наслаждаясь дрожью мышц, сбитым дыханием. Аглая находит острые края его дыры в груди и улыбается в его наряженные лопатки. Сколько раз он называл ее бессердечным каменным големом, а дыра на месте сердца — у него. Анаксагор перехватывает ее ладони и резко разворачивается. Аглая ожидала увидеть все, что угодно в его глазах: гнев, насмешку, недовольство, страсть… но не нежность. Аглая в замешательстве. Нити ее дрожат, словно струны тревожной лиры. Он ее целует. Легко, медленно, совсем не так, как она привыкла, как она решила, как ему приказала. Отстраняется на долгую секунду, их дыхание смешивается, и на этот раз действует уже напористее, посасывает ее нижнюю губу, царапает зубами, призывая открыть рот. Аглая неожиданно даже для себя подчиняется, углубляя поцелуй. Она на секунду упустила змею из вида и вот — она уже пускает горько-сладкий яд по ее венам, вылизывает ее рот, обхватывает ее затылок для лучшего угла. Пальцы Аглаи зарываются в его волосы, тянут пряди, вызывая у Анаксагора тихий стон, превращая нежный поцелуй в неряшливый и страстный. Они сталкиваются зубами, носами и, наконец, расцепляются, чтобы глотнуть воздуха. Его единственный глаз сверкает чувством, которое Аглая не совсем понимает, что-то тоскливое, тяжелое, но в тоже время безудержное: свобода и веселье. Анаксагор не упускает момент: одной рукой он все еще держит голову Аглаи, а другой скользит по ее талии, прижимая ее плотнее, ближе, под самую кожу. Он оставляет на ее шее влажные поцелуи с открытым ртом. Каждый из них жалит ее, добавляя яда, который собирается влагой в уголке ее зеленых невидящих глаз, но так и не проливается. Рука с талии Аглаи резко перемещается на бедро. Анаксагор падает на колени, поднимает ткань ее прекрасного платья вверх по ноге и оставляет болезненный укус на внутренней стороне подтянутого молочного бедра. Аглая недовольно фыркает и резко сжимает волосы у него затылке, заставляя запрокинуть голову. Красивое лицо Анаксагора покраснело, губы, на которых играет ухмылка, опухли, грудь тяжело вздымается. В его потемневшем взгляде — вызов и смирение одновременно. — Что это ты себе позволяешь, Анакса? — холодно спрашивает Аглая. Холодно, но ее лицо горит. — Анаксагор. Напоминание обо мне, — глумливо отвечает он, потираясь щекой об ее колено, будто детеныш геозавра. — Ублюдок, — шипит Аглая. — Продолжай, — просит она, направляя его голову туда, где его язык сейчас ей нужен больше всего. Романтика и Разум, Мнестия и Керкес — сейчас им обоим стало все равно. До часа врат осталось совсем немного, но эта вечность принадлежала только им двоим. Они проснулись обнаженные, с переплетенными конечностями, голова Аглаи покоилась на груди Анаксагора, его ровное, сильное сердцебиение заставило ее подумать о часах и метрономах, о времени и вечности, о ненависти и любви, о дуальностях и схожести. В конце концов, они оба были ядовитыми змеями, которые кусали друг друга, чтобы напитаться ядом и обрести к нему болезненное привыкание. Аглая нежно провела пальцем по его груди рядом со звездной пустотой, украшенной ее любовными укусами. Не только она будет помнить. Он тоже до самого конца. Анаксагор открыл глаз. Лениво повернув голову, он поймал губы Аглаи в медленном, сонном поцелуе, как будто у него было все время мира. Одна рука его скользнула по бедру Аглаи, болезненно надавливая на оставшийся синяк. Чат врат пробил. — Безумец и богохульник, — прошептала Аглая. — Бессердечная стерва, — ответил Анаксагор.