Татуировщик

- "Ну что, Лале, готов к новому соседству?" - с весёлой улыбкой, больше напоминающей насмешку, спросил Барецки. - "Соседству?" - "Оу.." - увидев недоумение на лице Людвига, охранник лишь сделал вид, что ему неловко, - "я не упоминал, да? Удивительно, мне казалось, что я все уши тебе протреплю про этих цыган! Они то та ещё ошибка общества, нет, скорее — ужасающая ошибка эволюции!" - Барецки вновь повеселел, рассмеявшись. - "Со мной будут жить цыгане?" - не воудушевлённо уточнил Лале, понимая, что это в разы усложнит жизнь его подпольному бизнесу, если то, что он делал считалось таковым. Штефан, как назло, лишь добавлял худшие подробности. - "Целый табор цыган будет у тебя под боком к этому вечеру. На самом деле, мне от этого радости не больше, так как, — я думаю, ты уже понял, — я этот народ ненавижу." - "Кто бы их любил," - промямлил Лале, - "почему ты не сказал об этом раньше? Я же вижу, что ты знал, Штеф," - возмущённо, но не то чтобы обвиняя, спросил татуировщик. - "Со вчерашнего дня," - последовал ответ с последующей не продолжительной паузой, - "а тогда я был достаточно пьян, если ты не заметил. К слову, если ты не заметил, то ты, похоже, перерабатываешь; я могу сказать Хаустеку, он легко решит это," - продолжал подтрунивать Барецки. Лале лишь закатил глаза. Он, Штефан, всегда начинал так делать —несерьёзно «угрожать». Людвиг за столько времени так и не понял, делал ли он это осознанно или это было что-то вроде защитной реакции, срабатывающей в каких-то ситуациях. Штефан, конечно, был читаем в большинстве вещей, но если какая-то такая 'вещь' не была чем-то, в чём Лале был уверен, то он не ставил это для себя как факт. Так было проще, ведь он правда переживал задеть Барецки, который был, кажется, единственным из СС, кто когда более, когда более или менее(чаще более) относился снисходительно к нему, в отличие от остальных. Хаустек — фактически его босс и, в каком-то роде, босс Барецки — хоть и оказывал ему услугу, очевидно, сознательно игнорируя факт того, что татуировщик торгует подпольно(учитывая только то, что Лале регулярно таскал ему выпивку, купленную у поляков, считай, оплачивая молчание), но был холоден. Не тот, кто простит оплошность; тот, кто кажется бессердечным, даже если знать его достаточно долго и не только со стороны. Людвиг давно понял, что 'со стороны' мало что можно узнать, но в данном случае он подозревал, что более чем прав. В Хаустеке это просто читалось — даже Барецки едва ли что мог о нём рассказать. А Штефану почти всегда было что сказать, как Лале заметил. Он был очень разговорчив. В первое время, когда Людвиг, не доверяя ему, в основном молчал, парень рассказывал ему всё, что приходило в голову. Лале запоминал лишь немногое, и то только в общих чертах. Он помнил, что Барецки двадцать с небольшим и что он из Румынии. Он помнил, что Барецки не любит читать, потому что его учили, что в этом нет смысла; что он не дарит девушкам подарки, потому что считает(и, вероятно, не безосновательно), что его сослуживцы поднимут его на смех. Он был достаточно ограничен, но вскоре Людвиг заметил, что он не то чтобы быстро, но меняется, пытаясь что-ли угодить ему. Это предположение казалось заключённому забавным, но со временем румын показывал, что всё более расположён к нему. Разговоры перешли не только на самого Барецки: парень начал изредка рассказывать ему всё, что знает о ситуации на фронте, упоминал другие лагеря, из которых привозили заключённых. Позже Лале начал узнавать от него больше о других охранниках: к примеру, он отчётливо помнит, как Штефан рассказывал ему о своём, вроде как, знакомом из родного города, Викторе. Он рассказывал об их нескольких встречах в детстве, и Лале помнит это хорошо, потому что недавно Барецки упоминал что-то о том, что Виктор, ранее служивший на восточном фронте, был поставлен охранником в Аушвиц, признанный негодным к службе на передовой по ранению. Людвиг уверен, что Штефан так же жаловался на то, что Виктор достал всех каким-то случаем, произошедшим с ним на фронте, но он не мог вспомнить, что тот тогда говорил. Он замечал, что Барецки не был особенно близок ни с кем, исходя из его рассказов. Причём в большинстве своём не он изначально был отстранён, а от него огораживались остальные. Однажды Лале упомянул, что Барецки мало разговаривает с другими ССовцами и Барецки это разозлило. Он ходил поникший до следующего утра, и только сейчас Лале понял, что, похоже, его обидело то, что татуировщик указал на это — на то, что Штефан не очень нравится остальным. Он вспоминает о Шварцхубере — новом лагерфюрере, недавно переведённом в Аушвиц. Барецки упоминал, что тот был достаточно строг, не только с заключёнными, но и с фольксдойче. Кажется, он даже жаловался на то, что тот его ударил или что-то в этом роде — тогда Штефан был пьян и Людвиг с трудом смог разобрать то, что он говорит. Но если уходить в крайности, то Людвиг и с трудом мог вспомнить, когда Барецки говорил что-то положительное о других ССовцах. Он рассказывал о каком-то офицере, который часто напивается(вроде как, каждый вечер), так как по-другому просто не может заснуть. Барецки говорил, что «иногда выпивает с ним и забывает, как остановиться»; ещё что-то про то, какой он пустой. Он был на отборах при них не единожды, по словам Барецки, но Людвиг его не запомнил, что, в принципе, подтверждало последний вывод... Айзенберг шёл и пытался сложить в своей голове либо то, почему он сейчас устроил анализ Штефана и его окружения, либо то, что же не так со Штефаном или с его окружением, на сколько можно говорить о нацистах в ключе «что с ними не так». Барецки сам по себе был неоднозначным. Вообще-то плохим, но, если углубляться, то в масштабе он был лишь точечно ужасен. Он никогда не говорил о том, как убивал, они никогда не обсуждали смерти, к которым он был причастен, и Лале, честно, чаще привык видеть блокфюрера, ходящего вокруг него, пока он татуирует, нежели ходящего меж толпой людей, сортируя их, выбирая, кого послать на смерть. Всё вокруг кричало о том, что Барецки — убийца, Лале и не отрицал, но более не хотел акцентировать на этом своё внимание. В последнее время они стали достаточно близко общаться, и словаку стало сложно видеть в Штефане исключительно плохое, как было раньше. Иногда он ловил себя на мыслях, что парень так молод и местами не умён, как оправдание его действиям; он всегда отгонял их, понимая, что с ними не так, но, чтобы он ни делал, он не мог заставить себя ненавидеть его. - "Эй," - перед глазами раздался щелчок пальцев, - "о чём задумался?" - "На сколько честный ответ тебе нужен?" - "Эмм.." - Барецки мельком оглядывается, похоже, замечая не далеко кого-то из нацистов, - "ладно, не говори лишнего." Нет, он не мог ненавидеть его.