Бал Голубой Луны: Подснежники

      Голова кружится.       Наполнившее сердце смятение едва удаётся перебороть. Открыть тяжёлые от по-прежнему обволакивающей дремы веки и нехотя поморщиться. В глаза ударяет лунный свет — небывалый, яркий. А думалось ведь, что шторы на ночь были плотно прикрыты. Как и окно. Чьи створки безмятежно покачивались, постукивая металлом опущенной затворки. — В чем дело?.. — Рука потирает щеки и растирает лоб, точно пытаясь привести всё тело в чувство. Но у ворвавшегося в комнату прохладного ветерка шансов на то стало гораздо больше.       Ещё минута пройдёт прежде, чем удастся подняться с кровати. И только тогда незнакомый предмет, скромно лежавший в полутени на столе все это время, станется замеченным.       Глубокое удивление — руки уже сами тянутся за неизвестностью. И яркость оказавшейся в них маски поражает до глубины души: как? Как она могла оставаться в тени? Как долго она здесь пролежала, и кто, о Архонты, догадался забраться через окно, чтобы ее здесь оставить? Окно…       Точно!       Нужно его закрыть, пока кто-нибудь еще не- — Ох… — стоило лишь повернуться. Как ни в чем не бывало, створки оказались плотно заперты. — Как странно… Все это слишком странно. Что же творится. — Край глаза уловил очертания белоснежного конверта. Это письмо? Быть может, в нем найдутся объяснения. Нашлись, правда. Однако, в голову укладывались нехотя. Последние строки:       «…С этого момента вы одно из прекраснейших созвездий. Вы — Лисичка».       Взгляд возвратился к маске. Она оставалась в руке, безмолвно глядя на своего человека.       Изящные контуры, блеск дорогого бархата, рыжего и белого — до полного ощущения его собственного свечения — обрамляли прорези для глаз. Создавалось впечатление, что в их пустоте зарождались живые зрачки. Лунный свет охотно подшучивал над фантазией.       Слова, фантазии, письмо… Ах да, письмо.       Внимание к нему вернулось. Голос проявил себя на последнем предложении, озвучивая вслух. — …встретимся же на балу Голубой Луны, дорогой читающий. — «Ваш Аноним» — утонуло в мыслях.       Из всего многообразия знакомых ни один не мог похвастаться столь незаурядным слогом, тем более — выводя его в письме. Аноним в число приятелей входить точно не мог, но как… Подгадал всё в точности до секунды времени? Когда его будущий приглашённый отвлечется; до миллиметра маски, которая казалась созданной словно по слепку лица. — У меня жар. Точно жар. — Какими ещё могут быть объяснения? Но лоб… Был холодным.       Золотистые ленты маски слабо покачивались; манили за собой, просили не думать. Не напрягать перегруженную голову лишний раз, а просто довериться. Пусть так. Пусть происходящее окажется галлюцинацией. Но пока она доставляет удовольствие — ничего страшного не произойдет.       Тихие шаги привели к зеркалу. Стоит хотя бы примерить, взглянуть — как смотрится? — Неплохо. — Заключение повисло в воздухе ещё в момент подвязывания лент на затылке.       Телом овладел нежданно прилив невероятной бодрости. Сколь сильный был, уму непостижимо. Подобно выброшенной на берег рыбе, вернувшейся в прохладу воды. Грудь стремилась вдохнуть как можно больше, жадно, боясь, что совсем скоро вернётся на сушу, да там и погибнет. Свобода и блаженство — лучшие слова для описания постигшего состояния. Когда же разум опомнился, пальцы более не смогли нащупать ленты. Их больше не было. На чем теперь держится маска? Что она из себя представляет? Потерянные останки Богов, аномалии артерий? Или детскую мечту, ютившуюся годами на подкорке сознания?       Свет луны обвёл собой очертание тела, и образ, отражённый в зеркале, изменился до неузнаваемости, всего за какие-то секунды.       Не было больше знакомой пижамы. Ярко-рыжий мех захвастался иссине-черными переливами и блеском. Звезды… Их так много. Ярчайшие хватались друг за друга прочными нитями и порождали зигзагообразное созвездие.       Лисичка.       Костюм местами укрывался шелковыми лентами, водопадом льющимися к спине, а ниже — пышный хвост, как изюминка. На белом кончике которого вспыхнула замыкающая звезда. Дыхание застыло, а глаза не смели сомкнуться: зрелище в зеркале явило собой что-то ранее неведомое, незнакомое и невозможное. Но кто смотрел через отражение? Чьи это были глаза? — Я. — Шорох как гром среди ясного неба. Он отвлёк, вынудил резко повернуться, а дальше — ноги сами повели за собой. «Стой, что же это делается…» — всего минута промедления. Обернешься — позади не видно дома.       Только тёмное здание, именуемое обсерваторией.       Пора ступить на порог, коли судьба привела. Не думай.       Не думай.       На городском небе не удастся лицезреть то количество звёзд, коим были усыпаны потолки зала обсерватории. Свет стекался ниже, лился ручьями по стенам, маня прикоснуться к нему. Осыпался кометами и беззвучно разбивался о гладкую, холодную поверхность пола.       Людей так много, и каждый скрывался за маской, неся на своих плечах какое-либо созвездие. Была ли в их глазах боль? Недоумение, растерянность, азарт? Или бездушное спокойствие, ещё минутами ранее охватившее собственное сердце? Хвост покачивался в такт шагов. Все медленнее, медленнее. Пока, в конечном счете, не остановился.       Душу не покидала мысль о странности происходящего. Где-то глубоко внутри бушевало нервное напряжение, но оно не могло, сколь бы ни металось, вырваться — маска его подавляла. А глаза, послушные, оглядывали гостей, желая уцепиться хоть за крупицу чего-то знакомого. Родного.       Не выходило.       Сверкающий зал то и дело играл отражениями. Во множестве зеркал горели чувства, кружились вальсирующие влюблённые, испуганные гримасы и сомнение прибывших. Цокот каблуков, звон бокалов и живая музыка со всех сторон струились в один общий ручей, обвивающего прохладой каждого присутствующего. Трепет нежной лиры, скрип струн под смычком и мягкий звон колокольчиков. Всë заставляло утонуть в глубине зала созвездия.       Только последний гость вступил за порог дверей, как тяжёлые двери за ним закрылись вместе с громом часов, извещающих о том, что прошёл час с начала бала.       Шёпот колокольчика скользнул у каждого за ухом так, будто кто-то стоял прямо за ним.       Двери обсерватории закрылись с приглушенным, характерным звуком. Свой голос подала гнетущая неизвестность.       «Приветствую, дорогие друзья. Рад, что все, наконец, собрались на столь знаменательном событии».       Голос из ниоткуда звучал так, словно был и совсем близко, и безмерно далеко. «Ещё не все судьбы успели переплестись, ещё не все успели понять, для чего они здесь, но поверьте, это только начало нашего с вами бала».       Звон колокольчиков… Нет. Голос? Играл средь людей, кружась в вальсе с каждой маской.       «Нежная Лира, храбрый Львёнок, Прекрасная Дева, Хитрая Лисичка и Величественная Корона Севера, — голос будто бы обретал плоть, касаясь мягким холодком тех, к кому обращался, и тут же ускользал к следующему, — ваша история уже началась, но сколько вам предстоит пройти ещё неизвестно даже мне». Голос пробирался сквозь толпу, но не грубо толкая, а наоборот, нежно поглаживая души.       «Живописец, Феникс, отбросьте сомнения и отдайтесь, наконец, наслаждению, как это уже сделали Заяц, Цефей и Лев».       Если сначала голос казался торжественным, праздничным, встречающим, то ближе к концу он будто успокоился и перешёл в еле слышимый шепот.       «Веселье… Только начинается». Анонимный… Обращался к присутствующим. Каждый его слышал и каждый по-своему реагировал. Решить, как трактовать слова для себя — явилось сложнее всего.       Именно это и стало ушатом ледяной воды, который перевернули на голову. Разум мгновенно, безвозвратно прояснился. — Где я?.. — Тихий вопрос утонул в гомоне толпы, оставаясь никем не услышанным. Одиночество среди людей, какое отвратительное чувство; так много лиц под масками, так много силуэтов, но где… Хоть один, кто способен услышать? Один единственный человек. Тот, что был способен стать опорой. Он здесь? Если так, под какой же маской прячется? Он… Даже имя не удается вспомнить. Как же так? Почему?       Взгляд резвой лисицей скакал от человека к человеку, а пальцы, тем временем, потянулись к собственным плечам. Обнять себя, защититься от внутреннего конфликта, однако- Болезненный натиск на тонкой коже. Лисица отдергивает руки. Смотрит и только теперь замечает: то, что казалось перчатками, стало полноценной её частью. Острыми, как лезвия, когтями оканчивались пальцы. Ещё до преображения хвастались длинной и изящностью; теперь гораздо больше походили на лисью лапу: они обзавелись подушечками. Тёмный сверкающий звёздным напылением бархат шерстки поднимался до локтей, затем постепенно редел.       Назревал лишь иной вопрос. Вопрос, что прошиб тело холодным потом.       Хватаясь за меховой воротник в безуспешных попытках натянуть его выше, она пыталась оглядеться. Выцепить глазами зеркало поблизости. Вот оно!       Приходится сохранять те немногие крупицы спокойствия, чтобы не выказать подозрительности. Не нужно. Нельзя привлекать слишком много внимания, пока не убедишься в недействительности собственных догадок.       Зеркало, зеркало, ну же… Как много людей вокруг. В обычной ситуации они проблем совсем не вызывают, но сейчас…       Наконец, взгляд встречается с отражением. Пробегает по оголенным плечам нервно. Зубы стискивает напряжение. Что ж — ненадолго. Всего через пару секунд ей удалось вздохнуть с таким облегчением, кое испытать удавалось до невообразимости редко.       Всё в порядке.       То, что обычно уродовало плечи и шею; то, что вызывало борьбу с собственными мыслями: «не нужно стесняться, для меня это естественно, и я ничего не смогу поделать», «но как же… Нет, нельзя выставлять на всеобщее обозрение»; теперь померкло. Бледная, чистая кожа и лишь крохотные царапинки от когтей. Впредь необходимо быть аккуратнее. И рациональнее. Голова совсем опустела от нахлынувшего расслабления. Спина же сталась чуть ровнее. Можно поправить воротник и немного распушить примявшиеся концы. Вот так. Другое дело. Какое облегчение… Наконец, под маской появился намек на слабую улыбку.