Ревнивые мечты

***

      Событие ничем не выделялось. Вечер — тёплый, пахнущий свежестью и свечами. Музыка — та же, что всегда в залах Зимнего. Танцы, разговоры, тени платьев по паркету. Бенкендорф, стоял на границе света, не притягивая взгляда, не поддаваясь суете. Он был здесь, чтобы наблюдать, держать порядок, держать себя. Но именно в эту ночь Император позволил себе чуть больше, чем обычно. Он не был сильно пьян, нет. Просто разогрет. От бокала, от вечерней живости, от ощущения власти — той, что растекается по венам, как хорошее вино. Николай смеялся искренне, даже немного вольно. И вдруг, совершенно неожиданно, в середине мазурки, Император, пройдя мимо фрейлин и военных, бросил взгляд в сторону графа. Прямо на подчиненного. —  Любезный граф, — произнёс он весело, не слишком громко, но так, чтобы услышали окружающие. — Вы сегодня особенно мрачны. Разве не ваш черёд быть кавалером? — Ваше Величество, — Александр чуть наклонил голову, — мне приятнее наблюдать, чем участвовать. — Жаль. Тогда, быть может, Я составлю Вам пару? — Николай Первый подал руку, как если бы это было самым естественным делом.       На одно короткое мгновение зал замер. Кто-то рассмеялся — неуверенно, сбивчиво. Бенкендорф остолбенел, но Император не отводил взгляда, лишь ждал. Жандарм отказать не мог. Он вложил ладонь в его. Та была тёплой, сухой и слишком уверенной. Николай повёл его в медленный, почти насмешливый вальс, пробираясь между парами. Музыка была лёгкой, воздушной, но в ногах у Александра свинец.       Император говорил что-то — о погоде, о послании из Варшавы, об их последней встрече с английским послом. Граф слышал лишь отголоски, как под водой. Сосредоточиться было невозможно. Государь держал его не так, как держат мужчину — не братски, не по-дружески. Его пальцы будто щекотали запястье, дышали кожей. И взгляд... — в нём было не то, что положено монарху. Там было изучение. Пары расступались. Зал смягчался. Жандарм чувствовал жар под воротником, каплю пота на виске, сердцебиение. Его. Чужое. Общее. Когда танец закончился, Николай отпустил руку чуть медленнее, чем следовало. И добавил, почти интимно, наклонясь к уху: — Вам стоит чаще танцевать, Александр. Это вас... освежает.       Он ушёл  к другим, к гостям, к жене. А Бенкендорф остался стоять, как вкопанный. Это ничего не значило. Это был лишь жест. Пьяное настроение, импульс. Но сердце отказывалось подчиняться.       Александр не спал той ночью. Пальцы дрожали, когда мужчина раздевался. Граф даже немного поранил запястье, неловко срывая манжету — как будто хотел стереть прикосновение. С утра жандарм был холоднее обычного. Молчалив, точен, строг. Но внутри — эхом звучали слова:

«Это вас освежает».

      Бессмысленно, но почему-то — навязчиво.

***

      Прошла неделя. Всё вернулось к обычному ходу — граф снова стоял в тени, где ему и полагалось быть. Приказы, бумаги, секреты, приёмы. Всё строго, точно, без изъяна. Но внутри что-то словно сбилось с ритма. Он замечал это по мелочам: как дольше смотрит на дверь, за которой слышен голос Государя. Как машинально сжимает руку в кулак, если Император слишком долго беседует с кем-то — не с ним. Бенкендорф ненавидел это в себе.       Такое поведение было… неуместным, глупым, омерзительным. Александр просыпался по ночам от снов, которые невозможно было выносить при свете дня. Снился зал. Танец. Его рука — на его талии. Вино. Тепло дыхания. Он просыпался в холодном поту, с такой болью в груди, будто у него оторвали часть самого себя.

***

      Сегодня был очередной утренний приём. Формальный по сути своей. Министры, послы, куча лиц, ничего не значащих. И она — молодая графиня, дерзкая, бойкая, с ямочками на щеках, которых Николай не замечал. Император смеялся открыто и дотронувшись до её локтя, чуть наклонился вперед, чтобы что-то шепнуть ей на ухо.       Это была обычная беседа, но Александр вздрогнул. Он стоял чуть в стороне, с папкой докладов в руках, и видел эту сцену, как сквозь лупу. Улыбка Государя, этот наклон. Лёгкий, почти вкрадчивый голос. Что-то внутри оборвалось.       Граф даже не понял, почему ему вдруг стало жарко, а потом так резко холодно. Пальцы крепко сжали перо, и если бы кто-то был рядом, он бы увидел, как челюсть мужчины скользко, почти незаметно, напряглась. Его губы оставались ровными, лицо каменным, но в глазах… вспыхнуло нечто.       И Император заметил это уже позже, когда, проходя мимо, он обронил: — Александр Христофорович, вы сегодня какой-то... напряжённый. Ночь была бурной?       Правитель усмехнулся. Обычный Николай. Полушутка, полуправда. Вино, женщины, двор, что с него взять? — Скорее — бессонной, — спокойно отозвался Александр, не поворачивая головы.       Монарх замедлил шаг. Посмотрел на него чуть внимательнее. — Вы выглядите так, будто не уходили с работы.       Бенкендорф впервые за долгое время улыбнулся — намеренно, осознанно. Лёгкая, ироничная, чисто дипломатическая улыбка. Как занавес.       Император чуть прищурился. — Но кому-то вы, похоже, очень интересны, — тихо сказал он. И пошёл дальше.       Александр остался стоять, сжав челюсть. Сердце глухо забилось.       Эта фраза… Этот взгляд… Был ли там намёк? Или он сам сходит с ума?

***

      Поздний вечер. Ветер бился в рамы, где уже давно были задернуты тяжёлые портьеры, отгораживая кабинет Императора от пронизывающей петербургской весны. Всё уже было сказано. Все бумаги подписаны. И всё же никто не вставал.       Император сидел в кресле у камина, опираясь щекой на ладонь. Внимание его время от времени было рассеянным — не на бумагах. На человеке, стоящем у окна, как статуя, словно бы вытканном из тени.       Он был безупречен. Как всегда. Выглаженный до жесткости, осанка точная, взгляд выверен, лицо пустое. И всё же... что-то ломалось в этом ледяном безмолвии.       Жандарм смотрел, как Николай склонился над планами укреплений. Как прядь его волос спадала на лоб. Как он то и дело прикасается к виску, будто от напряжения. И каждый этот жест, невинный, повседневный — будто резал по живому.       Он ненавидел эту боль. Эту слабость.       Николай поднял взгляд — и их глаза встретились. Бенкендорф чуть отвёл взгляд, слишком быстро, слишком резко. — Вы как будто не с нами, граф, — тихо заметил Император, ни к кому больше не обращаясь.       Александр молчал. Затем чуть склонил голову, будто раскаиваясь: — Усталость. Прошу прощения, Государь. — Вы часто утомляетесь в последнее время, — всё так же тихо, но с нажимом сказал Николай. — Вас это не тревожит? — Никак нет, — короткий выдох. — Я в порядке.       Монарх чуть выпрямился, подошёл ближе. В комнате на секунду стало так тихо, что было слышно, как скрипнул пол под его шагом. — А мне не кажется, — прошептал он, уже почти рядом, — вы бледны, отрывисты… и избегаете меня.       Бенкендорф резко повернул голову. Его глаза были темны, как буря в ночь. — Не понимаю о чем, Вы, Ваше Величество. Я исполняю свой долг и не более.       Николай прищурился, внимательно всматриваясь в его лицо. — Не более… — повторил он медленно, задумчиво.— Вижу всё реже вашу улыбку., и всё чаще замечаю, как вы на меня не смотрите… будто боитесь ?       Слова легли медленно, как капли на горячее железо. И тут же настояло молчание.       Император вдруг замолчал, приглядываясь. И именно в этом молчании в нём что-то встало на место. Как сложившийся пазл.

Мысль. Догадка.

      Мужчина обошёл стол медленно, будто лиса кругами вокруг добычи.       А если это не усталость? Не раздражение? Не хандра? А если…       Правитель остановился в шаге от Бенкендорфа. Смотрел. Изучал. Почти не дышал. — Александр, — тихо и неофициально произнёс он, — у вас прекрасный навык… прятать себя, но даже крепчайшая броня даёт трещины… когда в ней носят что-то живое.       Граф не шевельнулся, но Николай увидел, как едва дрогнул у него подбородок. Как он сжал губы. Император почувствовал — там что-то есть. Глубокое. Мутное. Нежеланное.

Ревность.

      Почти тёплая. Почти уязвимая. И мысль эта расправила плечи в Государе, как крылья. Император сделал шаг ближе. Почти рядом. — Вы бываете раздражены, когда я задерживаю внимание на других. Вы отстраняетесь, когда я стою рядом. Вы прячетесь за должествованием. За железом.       Николай улыбнулся. Не насмешливо, нет. Теплее. Почти нежно. — Боюсь, вы невероятно плохо лжёте, Александр Христофорович.       Тот чуть дёрнулся. Губы скривились в чем-то похожем на усмешку — но это было отчаяние. — Я… не позволю себе слабости, — только и выдохнул жандарм. Голос глухой. Сломанный. — Уже позволяете, — мягко возразил Николай. — И знайте… мне это нравится.       Тишина затянулась. Граф стоял с закрытыми глазами, будто сражаясь с чем-то внутри. Лоб его был напряжён. Он не мог сделать ни шагу — как привязанный к месту. А Император не коснулся. Просто стоял близко. Достаточно, чтобы сердце срывалось в бездну, но не больше.

Достаточно, чтобы сжечь. Но не дотронуться.