Теплое молоко

Рядом с ним хорошо. Тепло. У меня сразу же улыбка до ушей, когда вижу его. Даже если это жестокое место преступление, где вокруг кровище, мозги на вылет. Но если он стоит где-то там рядом, сморщившись, то я знаю: день точно пройдет хорошо. Часто он хлопает меня по плечу, слегка сжимая, и каждый раз я теряюсь, не знаю, как реагировать. В ту же секунду во мне все закипает, восторг прорывается, и я веду себя как полный кретин, тупо улыбаясь и кивая, как болванчик в его машине у руля. Как-то он забрал мой галстук, долго не возвращал, все время забывал. Да я и не просил, мне не жалко. Наоборот приятно, что моя вещь рядом с ним. А потом, когда после работы он подкидывал меня до дома, он отдал его мне, завёрнутый в целлофановый пакетик. Честно? Я тогда как полный дурак принес его домой и боялся раскрыть. Не знаю, почему. Боялся, что он разочарует меня? Но он полностью прописался его одеколоном, хотя вроде, судя по лёгкому запаху порошка, капитан пытался его стирать. Его терпкий, чисто мужской запах оказался сильнее, намного сильнее, полностью пропитав ткань. И я как идиот реально сидел и вдыхал этот запах, прикрывал глаза и вспоминал наши рабочие будни. Как мы вместе участвовали в погонях, задерживали опасных преступников, как я защищал его и набрасывался на вооруженных придурков, даже не дрогнув. Как я защищал его детей перед ним, как привозил ему лекарства, когда он навернулся с лестницы, прочищая водосток, и как рассказывал всем, что это он навернулся с байка на шоссе. Никто его не видел таким, каким его видел я. И в болезни, когда он лежал в сырой майке на пропитанной потом постели, и в одиночестве, когда он пропускал стаканчик в баре, тяжело вздыхая, и на пресс-конференциях, когда я чувствовал его мелкую дрожь, потому что он ненавидит публичные выступления. Я знал о нем многое, потому что со временем его язык развязался, и он мог говорить без умолку. Во время развода я постоянно приезжал к нему, убирался, мыл грязные кружки, раскиданные по всему дому, привозил нормальную еду. Бабушка говорила: «в здоровом теле здоровый дух». Я, конечно, любил частенько заехать в придорожное кафе и взять парочку гамбургеров, но дома питался исключительно здоровой пищей, дело принципа. И капитана старался кормить нормально. Он спрашивал меня, зачем я к нему езжу. Зачем терплю насмешки со стороны коллег. Почему бегаю за ним хвостиком, делаю всю грязную работу, вечно пытаюсь что-то как-то угодить. Я не знал, что ответить. «Вы мой напарник, и я обязан о вас заботиться, кэп», — говорил я, и он с лёгкой усмешкой качал головой, не поверив. Но правда, зачем я вечно все это делаю? Ответить на этот вопрос я не мог. Рядом с ним я вел себя как школьник, хотя старался делать вид крутого копа, на которого можно положиться. Но как можно думать адекватно, когда он рядом? Я сразу же ощущаю себя котом, которого загладили со всей силы, и он лежит даже не в силах открыть глаза. И сразу становится плевать на все вокруг. Он постоянно учит меня чему-то новому, даёт важные уроки. «Вот, — говорит он, — послушай, что скажу тебе, Рэнди. Никогда! Слышишь? Никогда не покупай эти чёртовы станки, они всю кожу царапают». Он поворачивает мою голову, осматривая свежие порезы и сухую осыпающуюся кожу под щетиной. «Пойдем, дам тебе нормальный лосьон». И он действительно даёт свой лосьон, отдает последний флакон, говоря, что у него дома полно таких (нет, я же знаю, что это последний). А на следующий день приносит бритву — такую же, как у себя, и показывает, в каком направлении лучше брить, чтобы не травмировать кожу. Я запоминаю каждое его слово, ловлю все его тяжёлые и радостные вздохи. Поначалу, например, я не возлюбил Монка, потому что из-за него капитан начинал нервничать. Слышал его имя и все, сразу выходил из себя, пил чересчур много кофе, ругался больше обычного. Это потом я понял, почему. Он не не любил Монка, он винил себя в произошедшем. Ой, а когда он не дал ему рекомендации… мы сидели с ним после этого в баре, он выпил всего стакан виски, но говорил так, будто осушил минимум бутылку. Рассказывал их общие истории, первые дела, что Эдриан очень много для него сделал — и в работе, и лично. И что каждый день он равняется на него. Вспоминает все его страхи, выдыхает, благодаря бога, и лёгкой походкой отправляется на работу, не боясь накосячить. И тогда он себя очень винил, но я пытался объяснить ему, что он поступил правильно. Хотя, конечно, я так не думал, но не хотел видеть это самобичевание. Что сделано, то сделано. Рядом с ним я чувствовал себя защищённым и хотел ему как-то отплатить. И это самое малое, что я мог сделать для него. Мне хотелось этого. К чему это все? Сейчас я сижу тут, за этой грязной барной стойкой, на том самом месте, куда всегда садится он, и ною, как последний жалкий придурок. Я вообще не умею пить, но пытаюсь пародировать его, за раз впихивать в себя порцию виски, но сдаюсь, запивая сладким соком и заедая какой-то непонятной лепёшкой. Меня давно разнесло, с первого же глотка, но я просто не могу уйти отсюда, мне безмерно стыдно, потому что я полный, полнейший кретин. Самый идиотский кретин, который только может быть в этом мире. Мы сидели в кабинете, я ему рассказывал про новую песню моей группы, но конечно не сказал, что она посвящена ему. Я рассказывал ему в подробностях, цитировал некоторые строчки, которые особо меня зацепили. Он взял гитару, начал наигрывать мотив, который просто идеально подошёл к словам. Нет, это действительно было то самое, что я хотел, но никак не мог найти. И я просто не выдержал. Не знаю, что на меня нашло, но я зарыдал, словно девчонка, и от стыда убежал из участка, чтобы засесть тут, потому что никто не додумается искать меня тут. — Рэнди. Теплая рука опустилась мне на плечо, слегка сжимая. Мое сердце пропустило удар, я впервые почувствовал это, понял, о чем впишут в книгах и говорят в фильмах. Медленно, словно в слоумо, я повернул голову и увидел нас будто бы со стороны. Он стоял с мягкой улыбкой рядом, облокотившись на стойку. Лёгким движением пальца заказал себе выпить, забрал стакан из моей руки. А я просто уткнулся ему в плечо, пропитанное его любимым и неизменным мужским одеколоном. Нет, я не плакал, просто прижимался так, как хотел сделать это всегда, пока он гладил меня по макушке и что-то говорил. У меня никогда не было отца. Но рядом с ним я чувствовал себя защищённым, словно он прятал меня в своем пиджаке от всего сурового мира.