Игра

Мы ведем опасную игру, Холмс и я. Такие люди, как мы, живут и умирают по своему усмотрению. Но у меня и у Холмса были специфичные особенности. Немного риска. Немного опасности А когда наши наклонности и особенности встречаются, получается поистине пьянящая смесь. Первый инцидент был достаточно безобиден. Сцена преступления, из его руки в мою перекочевала записка, а там судорожно нацарапанные им слова: Смотрите направо и ждите моего сигнала. Я повиновался, как и всегда, и его слова на бумаге подействовали на меня также легко, как и его голос. На следующей сцене преступления то же самое: Внимательно следите за человеком в серой шляпе. Будьте готовы. Для него я всегда готов. Когда я передам вам мою шляпу, посмотрите вовнутрь. Спрячьте содержимое в ваш карман для последующего анализа. Идите в следующую комнату, посчитайте до тридцати, затем вернитесь сюда. Встаньте между мной и инспектором. Закройте его обзор так хорошо, как сможете. У мужчины в углу нож в переднем кармане. Будьте настороже. Месяцами эти маленькие секреты передавались между нами, сначала лишь от случая к случаю, пока в каждом деле не появлялось хотя бы одно скрытое послание. Это стало обычным делом. Затем, медленно, записки начали меняться. Внимательно наблюдайте за выражением лица Лестрейда, когда я скажу свое слово. Постарайтесь не смеяться, мой дорогой мальчик. Вам не кажется, что смехотворная пернатая шляпа той женщины выглядела бы ужасно забавно на Грегсоне? От такого кровь в жилах леденеет. Когда мы вернемся домой, я желаю выпить бренди в вашей компании у камина. Озорливо, но достаточно невинно. Теперь от нас этого ждут, этот таинственный обмен клочками бумаги над кровью и телами. Инспектор не обращает на это внимания, предполагая, как мне кажется делают и остальные, что это лишь еще одна из выходок Холмса; метод сохранения его дедуктивных выводов между нами до момента раскрытия тайны. Иногда я задаюсь вопросом, а не задумал ли он это всё с самого начала, это медленное привыкание. Оно освободило место для того, что было дальше. Еще один день, еще одна сцена преступления. Холмс в дьвольском настроении, как никто другой, порхает с места на место с маниакальной энергией, но с необычной для него сосредоточенностью. Записка пришла, как я и ожидал, и я развернул ее с облегчением, уверенный, что она объяснит необычное поведение Холмса. Этот костюм чрезвычайно отвлекает. Никогда больше не надевайте его, когда мы расследуем дело. Я сохранял невозмутимое выражение лица, не давая и намека на мою внутреннюю реакцию, хотя внутри мое дыхание сбилось, требуя выпустить звук удивления или протеста. Я сложил обрывок бумаги, как я делал до этого много раз и аккуратно положил его в карман своего жилета с нарочитым безразличием, хотя мои мысли метались с невероятной скоростью. Как это - отвлекает? Почему? В нем есть что-то такое, что мешает тонкому инструменту наблюдения Холмса? Холмс, в свою очередь, не выказывал никаких нарушений, обнюхивая и разглядывая лежащее перед нами тело, как в любой другой день. Будто после передачи мне этих слов, с его плеч упал тяжелый груз, который доводил его до безумия. Вскоре мы отправились в доки в погоне за каким-то бродягой и мой разум полностью посвятил себя самому важному приоритету: защите Холмса как от врага, так и от самого себя. После этого я носил этот костюм во время расследований так часто, как мог. Две недели спустя мы были в другой похожей ситуации, в скудно освещенном парке, в этот раз уже после того, как стемнело. Под покровом тьмы я всегда чувствовал себя в некой безопасности, и ночь, словно тень, наброшенная на мои черты, могла скрыть мою сущность от любого, кто мог бы что-то заподозрить. Возможно, я чувствовал себя даже слишком комфортно. Холмс наклонялся то в одну, то в другую сторону, время от времени привставая, чтобы выдать цепочку заумных фактов, которые, несомненно, имели отношение к делу, если бы я только мог сосредоточиться на словах, а не на том, что их произносит. Вскоре в моей руке оказался еще один клочок, слова на котором было трудно разобрать в тусклом свете. Вы пялитесь самым непристойным образом, мой дорогой Ватсон. Я нахожу это весьма очаровательным. Боюсь я не сумел обуздать свою реакцию. Я кашлянул, чтобы скрыть внезапный прилив тепла к моему лицу, надеясь, что краснота не будет ярко сиять в свете фонаря Лестрейда. Я знал, что это был лишь вопрос времени, когда Холмс, будучи мастером наблюдений, заметил бы мое внимание. Я надеялся, что он окажет мне любезность, позволив остаться незамеченным. Я должен был догадаться. Очаровательным, сказал он. Мой дорогой Ватсон. Я аккуратно посмотрел на него краем глаза и был сразу же уличен. Я вполне уверен, что никто другой бы не заметил легкий изгиб его рта, но я, как тот, кто провел обширное изучение вышеупомянутого рта, увидел все. В животе у меня потеплело, и хотя внешне я оставался невозмутимым, я взялся за чернильное перо, чтобы написать свое же собственное проклятие. Если вы хотите, чтобы я не пялился, то, возможно, не стоит так наклоняться. Обмен был таким же, как и все предыдущие. Небрежным, неторопливым, у всех на виду. И Холмс, читая мой ответ, сделал то, что мог сделать только такой смельчак, как он. Он встал, дважды обошел тело, не сводя с него пристального взгляда, и остановился недалеко от меня, стоя ко мне спиной. Затем он согнулся в талии, чтобы осмотреть обувь мужчины, предоставив моему взгляду неплохую мишень. Я отчаянно надеялся, что моя паника (и прочие сопутствующие эмоции) не показались на моем лице, когда я в спешке отвернулся, изучая ближайшее здание с Холмсовской внимательностью и перечисляя кости человеческого тела в попытке отвлечь мой предательский разум. Мгновение спустя, легкое прикосновение к моему локтю вернуло меня в реальность. Рот Холмса снова растянулся в дразнящей усмешке, когда он вручил мне записку, которая могла стать нашим приговором и гибелью. Мое сердце заколотилось от волнения, а когда я прочитал слова, которые он мне передал, - вдвойне: Я никогда не говорил, что не хотел этого, Джон. Ох, как же я жаждал услышать это имя из его уст, а не из-под пера. До конца дела мы обменивались едва уловимыми взглядами, на короткие мгновения его взгляд задерживался на моем, цепляя меня и бросая вызов дерзать дальше. Но, несмотря на это возмутительное заигрывание, мы не сразу вернулись в свои комнаты, чтобы довести до конца наше общее желание. Мы позволили ему заполнить все пространство между нами, кипеть и перерастать в нечто более сложное, насыщенное, пока я едва смог быть в пределах досягаемости от него, без того, чтобы моя пылкость не было очевидной. Обрывки бумаги, оставленные в карманах, вложенные в книги, переданные на месте преступления, переданные легким движением руки, становились все более злыми, проклятыми и всецело захватывающими. Однажды вечером, когда мы сидели за ужином с инспектором Лестрейдом, Холмс на виду у всех перебросил мне через стол один из наших крошечных грешков. Лестрейд, конечно, принял это к сведению, но не обратил внимания. Для нас это уже было типично. Ожидаемо. Несколько секунд я собирался с мыслями, понимая, что содержимое абсолютно точно испытает на прочность мои границы, а затем развернул клочок за крышкой своей чашки. Я бы хотел, если бы я только мог, опуститься под этот стол и взять вас в свой рот, доставить вам удовольствие, прямо здесь, на глазах у всех собравшихся. Прямо перед Лестрейдом. Если бы я не практиковался в этой игре, то наверняка покраснел бы так сильно, что Лестрейд потребовал бы предьявить доказательства. Как бы то ни было, я небрежно бросил свой взгляд на столик в самом дальнем углу, будто бы Холмс заметил что-то такое, что я должен принять к сведению, а затем вернул взгляд к бумаге и достал ручку. Если бы это случилось, я бы с удовольствием запустил свои пальцы в ваши волосы и толкнулся в ваш грешный рот, изучая то, как ваши губы растягиваются вокруг меня. Мы могли бы провести настоящий эксперимент. Я всегда был очень доволен, когда у меня получалось смутить великого детектива. «Инспектор, боюсь, у нас возникли кое-какие дела, и мы должны уйти,» объявил он, торопливо убирая с колен салфетку. «Прошу извинить нас за нашу грубость. Дело очень срочное.» Наше главное блюдо, конечно же, прибыло именно в этот момент и было поставлено перед нами с большим размахом. Выражение лица Холмса было болезненным. Я заправил салфетку с почти наглой улыбкой. «Холмс, наверняка мы могли бы сначала закончить ужин. Он выглядит очень… аппетитно» Кроме того, мне понадобится пару минут, прежде чем я смогу встать, не привлекая внимания Лестрейда и всех собравшихся к особому воздействию Холмса на меня. Кончики ушей Холмса покраснели, - тонкая подсказка, о которой я знал, однако он положил салфетку на место и смирился. «Как пожелаете, Ватсон, однако я буду винить вас, если после нашего прибытия вопрос будет решен слишком быстро.» Мне стоило больших усилий не рассмеяться над жареным фазаном. Как бы то ни было, я взял нож и вилку и принялся есть с такой поспешностью, какую только позволяли манеры. Инспектор Лестрейд поддерживал беседу на протяжении всего ужина, и это только лишний раз доказывало, что его навыки детектива были недостаточно хороши. Даже простак мог заметить полное отсутствие внимания у публики Лестрейда, хотя поведение Холмса, по крайней мере, всегда можно было списать на его эксцентричность касательно внимания, в лучшем случае. У меня, с другой стороны, оправдания не было. Я считаю, что я хорошо держался, учитывая обстоятельства, а именно: колено Холмса было прижато к моему под столом, а его ботинок время от времени ударялся о мой, в безмолвной просьбе поторопиться. Мы отказались от десерта и поблагодарили Лестрейда за прекрасный ужин при первой же возможности, а затем выбежали из здания, натянув на себя пальто. Как только мы оказались в полуприватной обстановке кэба, по пути домой на Бейкер-стрит, Холмс прижался к моему боку и жарко задышал мне в ухо. «Я хочу каждый сантиметр тебя, Джон,» прошептал он насыщенным тоном, от которого по позвоночнику пробежала дрожь и опустилась между ног. Я судорожно вдохнул, когда его рука опустилась на мое колено и начала медленно подниматься по бедру, и мне едва хватило самообладания, чтобы встретить его руку своей и прервать ее восхождение. «Холмс, » - прошептал я, «вы - дух мучений. Прошу, подождите, пока мы доберемся до дома, иначе я буду выглядеть слишком непристойно, чтобы выйти из этого кэба, когда мы приедем!» «Может, я предпочитаю, когда вы непристойны, мой дорогой доктор,» он промурлыкал, но все же позволил своей руке вернуться к моему колену. Я повернулся, чтобы посмотреть на его удивительное лицо, и наши взгляды встретились так, как это все чаще случалось между нами: жар, тоска и напряжение, столь сильное, что оно тянуло к самому сердцу и умоляло принять этого человека так близко, как позволили бы наши тела. Мой самый близкий друг, самый важный человек в моей жизни, и поистине самая большая любовь, которую я когда либо знал. Я наслаждался нашими ухаживаниями, нашим тонким флиртом, но в моих глазах светился мой самый большой страх: я был уверен, что для Холмса, этого мастера логики и разума, похоть окажется приемлемым снисхождением, а более мягкие эмоции останутся источником презрения и слабости. Однако я готов принять от него все, даже во вред себе. Если его тело было единственным, что он предлагал, я бы поклонялся у его алтаря и был благодарен. Хватка его руки на моей ноге усилилась еще раз, а затем исчезла, когда он отвел взгляд. Он вытащил из кармана свежий клочок бумаги и нацарапал краткое послание, а затем торжественно вручил его, позволив касанию наших рук продлиться дольше в течение обмена. Я развернул крошечное послание с заботой, медленно и методично. Я действительно очень люблю вас, мой дорогой Джон. Позволь мне показать это. Мое сердце сжалось в груди и в моих глазах защипало, когда я перечитывал эти слова снова и снова. Мне следовало знать, следовало знать, что ему было легко прочитать мои мысли. В конце концов, он был мастером во многом, но не больше, чем моего собственного сердца и разума. Я аккуратно сложил записку, вернув ей изначальную форму и встретился с его торжественным взглядом. Если бы я не изучал его так пристально все эти годы, то никогда бы не заметил, что уголки его рта сжались от волнения. Однако этот рот был моей неизменной зависимостью, и поэтому я знал, что он опасается моей реакции на его ярое заявление. Я поднес клочок к моим губам и прижал к ним жесткую бумагу, позволяя моим глазам закрыться, представляя вкус Холмса на ее месте. Мое сердце болело, болело за него, и я почти был готов бросить осторожность на ветер и прижаться к его губам там и тогда. Однако кэб затормозил, и я неохотно отстранился. Я не хотел портить момент; и все же, с другой стороны этого момента был наш дом, уединение, и много других возможностей. Быстро коснувшись его пальцев своими, я вылез из кэба и расплатился с кучером, пожелав ему доброго вечера. Когда стук копыт затих вдали, я повернулся к Холмсу лицом в слабом свете лампы. Выражение его лица было мягче, чем я когда-либо видел, и от него исходил такой поток глубокой радости, которую я никогда раньше не ощущал. Он и правда предложил мне всё, что я искал, всё, о чем кричало мое бедное сердце. Все же он не был холодным механизмом анализа и логики, или, по крайней мере, он был чем-то еще. Он так же был и человеком, с желаниями и сердцем. Я был только рад услужить. «Может, зайдем внутрь?» спросил я, всё еще тихо говоря. Последний шанс для него ускользнуть, если он того пожелает. Но он улыбнулся, и тепло его улыбки прогнало дрожь, которую вызывал ночной воздух. «Да,» сказал он твердо и уверенно. «Я долго ждал, и мне кажется, что я довольно нетерпелив, мой дорогой доктор.» Я взял его за руку, и мы пошли к двери с улыбкой, которую я не мог остановить, даже если бы попытался. «Ну что ж, не мне держать вас в напряжении, мой дорогой детектив.»