Дестабилизированный субъект и пидорас

Мишино добровольное заточение, в оцепеневшей ему под стать Андрюхиной двушке, не идет ни в какое сравнение, с демонами, которые одолевают самого владельца. Временной парадокс, возрастной коллапс и легкое перверсивное расстройство — лишь малая часть того, что он сам за собой успел заметить. Установленный Михе срок, Андрей (Моисей, блядь, доморощенный) пользует и для себя в том числе, чтоб уж, если не к Богу приблизиться, так откровений каких сыскать. Только заповеди с неба не сыплются, они даже не формулируются, мать их ети, надо было пост может ещё блюсти, чтоб наверняка. Зато поганой рефлексии в Мишину завязку столько, сколько в своей, наверно, не было. Статью «неблагонадёжный» с него условно сняли, учитывая, что предмет спора по отработанной траектории кухня-туалет-ванна-комната перекати-полем слоняется. Но опять же пометочку оставили — а тож мало ли что. Теперь Андрей сам себя готов окрестить позабористей и под статью подогнать, правда, выбрать никак не может подходящую. Ложно надуманный (заочный скорее) ярлык «пидарас» никто с него не снимает, да он сам и не спешит – вроде ж как, наоборот, подтвердить вознамерился. Но об этом в серьёз думать тяжко. В Толкинские миры, на диване с друг дружкой ненавязчиво слипшись, погружаться, оно, конечно, уютно и по-домашнему, кто бы спорил. Только из миров этих выныривать надо и остальные мутные часы бессердечной реальности чем-то занимать, тем более всего хранящегося в доме Толкина они неспешно осваивают недели за две. Говорить с Михой муторно. И не только потому, что тот, как замер в режиме ожидания допотопным пентиумом — не расшевелить его, а силу приложишь, так материнка, не дай боже, или жёсткий полетят. А тут ещё и собственные загоны из-за уговора тараканами со всех щелей лезут. Из них двоих — он, вроде как, взрослый, что по цифрам в паспорте, что по общественным меркам и социальному опыту. Только взрослый и опытный товарищ подобной пиздагонии вообще бы не допустил — рубанул бы без лишних сантиментов и пояснений: если надо объяснять — то не надо объяснять. Вот и Андреевская взрослость тоже условная и формальная: она как бы есть, но ссылаться на неё и тем более что-то спрашивать бесполезно. Благосклонность к хуёвым идеям на волне отходоса после не ебаться каких пережитых напряжений, страха и боли за другого, при этом ещё и под плащом тотального, долго тянущегося одиночества — ничего странного. Нет, заднюю давать Андрей не собирается: один раз уже дал — хуёво вышло. Просто в нелинейных расчетах подзастрял: а как оно вообще? Техническая сторона взаимодействия его не волнует — она лишь малая часть, органичная деталь, вкусный компонент. Да и не дети — уж как-нибудь разберутся. Полстакана раскрепощённости, пару ложек доверия, щепотку страсти — томить под одеялом на настое из тактильной искренности до готовности — вот и весь рецепт. Просто с Мишей он ныряет с головой и во всё — с ним по-другому никак. Может быть, конечно, тот испробовав, таки угомонится и поймет, что не по нему такая кухня, но Андрей знает, что вряд ли. Не про эксперименты и запретный плод его Миша в этом вопросе. В их вопросе. У Андрея не сильно вышло выстроить обыкновенные отношения с женой, и как выстраивать необыкновенные — у него даже идей нет, даже хуёвых. Миха и подавно не в курсе, дай бог, на родительские насмотрелся — да и то, познакомившись с его батей, очевидно, что сомнительного здравия. Вот кто из них в омут с головой, да без царя в голове сигает. Только ему-то оно простительно, что по возрасту, что по внутреннему укладу (бардаку). Это ж Андрей, как старший и более опытный (условно опять же), головным вагоном выступает, соответственно, и пути, и направление приемлемые задать сам должен. Чтоб поезд с рельс не сошел и ход держал ровный, без перебоев. А как это сделать, если в машиностроении ни смыслишь нихуя? Только и знаешь: в двигателе внутреннего сгорания — чё-то сгорает, на электрической тяге — че-то тянет. Он же о Мишке сколько по-отечески пёкся, отцом ему готов был стать в злости на его настоящего — и подумать теперь о том, что в нём так недовыплеснувшаяся отцовская любовь перебродила и мутировала, найдя подходящий объект с недостатком этой самой любви — край вообще. Хоть бы с самого начала перепутал, не туда свернул, а не от одиночества и тоски умом вывернулся. Касперу первому рассказал, что в его жизнь Миха вернулся. Тот, как истинный питерский интеллигент (а что подумал Кролик – никто не узнал, потому что Кролик был очень воспитанный), конечно, покивал — принял к сведению. Но в глазах сквозило явное недоумение с толикой сомнения: «И чего ты в этого щенка так вцепился? Ну, талантливый, ну, спелись, но и проблем от него ещё сколько огрести можно». Ну, вот так спелись — нота к ноте, ритм в ритм, один — переносица, второй — гайморит, кто Испания, а кто Мадрид, блин. Сам бы он знал отчего там цветение это в межреберье началось и кто вообще туда привой запустил. За собственной летящей рефлексией скоро покроющегося мхом Мишу, Андрей особо не трогает. Не его это состояние — запертым в доме аскезу брать, но тот, очевидно, за них двоих постится и всего себя лишает — может на него хоть снизойдет чего. Голодом себя не морит — и на том спасибо. Только душу взглядом тоскливым тянет, когда Андрей на репетиции уходит, спиной его чувствуя. И когда возвращается — тоже тянет, потому что Миша щенком рядом виться начинает, в глаза преданно заглядывая, будто благодарит, что вернулся вообще. Да куда б Андрей делся с подводной лодки. Отведённый сороковник и тянется бесконечной резиной, и бежит быстрее тараканов при дихлофосной бомбардировке. Андрей ж ещё порой и во времени наперед с Мишей жить начал, теряясь в фантазиях как оно будет. И сейчас с ним живёт тоже, в сознание приходя и по рукам себя связывая — не то время, не тот Миша. У самого мысленный календарь отрабатывает чётко и без его же ведома — день Х кружочками всех цветов радуги обведён. Настоящий разве что не повесил — ну, чтоб без лишних для Миши тянущихся волнений, хотя уверен, что у того в комнате свой реальный календарик где-то заныкан. Да и стрёмно оно как-то: словно он ждёт чего-то прям. Андрею наоборот хочется, чтобы, если уж и это самое, то чтобы это самое естественно и плавно вошло, по уму, и без тягостных искрящих во всех стороны ожиданий и отсчета миллисекунд. Отмотав больше двух третей срока, Андрей, с верой в лучшее, всё-таки заручается одобрением парней по поводу Михиного возвращения в группу. Оправдание самому себе за слабость находится быстро: ну да, заранее подготовился — а вдруг бы те сразу бы не согласились, да и Мишу хочется как-то порадовать, сделать этот день для него действительно радостным и особенным. Только нихера его этим порадовать уже не выйдет, надо будет новое что-то изобретать, потому что свой подарок Андрей презентует аккурат за несколько дней. Просто силы кончились всю эту замершую тягомотину их существования выносить под противоречащие друг другу нашёптывания собственного безумия, так и вправду умом ёбнуться можно. Пока смолят на балконе в темени и в лучших (ну, почти — без шмали же) традициях купчинского гетто, Андрею Мишиного лица не видно, то повернуто в молчаливый двор, зато меланхолию его — вязкую, плотную — едва ли не пощупать может, стоит руку протянуть. Вот и не сдерживает позыв её хоть чем-то стесать. Против всех ожиданий, на новость тот не реагирует — ни словами, ни звуками, ни даже сведёнными лопатками. Стоит себе также, на перила балконные локтями уложившись, да дым пускает. — Ну ты не рад что ли? — с явной досадой допытывается Андрей. Если Михе музыка стала до лампочки — дело не просто дрянь — всему пиздец, они не выплывут точно. Миша отмирает, наконец, поворачивается лицом, окурок выкидывая. — Да, рад, конечно, рад, — на лице улыбка — смущенная, искренняя и кривоватая — будто мышцы забыли, как её выражать. Рад, действительно рад. Андрей выдыхает — не всё потеряно. — А… ты? — так порадовавшая гостья пропадает, потому что Миша закусывает губу и смотрит слишком внимательно, будто бы просительно. И становится понятно, что не об эмоциях Андрея спрашивают, и даже не о мнении на этот счет. Мишу волнует вторая часть их уговора. Как раз та, где именно «их» должно переродиться во что-то другое — цельное, близкое. Свое. — И я, — вылетет быстрее, чем успевает обдуматься. Дал подтверждение. Потрачено. Миша всматривается в него ещё какое-то время кивает, тянется за ещё одной сигаретой и снова отворачивается в вечер, к полюбившиеся периллам прилипая. Несмотря на короткий интервал в заунывной мелодии, у Андрея на языке — лекция о самоподдержке и умении находить светлое, даже в самые тёмные времена, а в сердце — желание эту самую поддержку дать любым самым возможным способом. Но он тормозит обоих, как настоящий безумец — склоняя себя же на все лады внутренним едким нечто. «Алло, дядь, ты сынка себе завёл или кого вообще? Лекции он читать тут задумал, воспитывать под себя. Давай не будем образовавшуюся педерастию к педофилии склонять, без того тошно. С этим католические священники неплохо справляются, не отбирай чужой хлеб. Ты уж определись там кого ты себе завести вздумал: любовника, ребёнка или щенка. Миха, конечно, за всех троих отработать горазд, но твоё собственное восприятие его же, тенденцию и задаст, и дай тебе силы, тут не напортачить. Наркотики — это выбор, сам знаешь, и завязка — тоже выбор. И Миша должен сам разобраться и научиться его делать в пользу второго. Не выгорит нихрена, если ты будешь делать всё за него. Помогай, когда просят. Вот он попросил группу и тебя — дай и будь рядом. Попросит твоего опыта — тоже дашь. И дуру не гони — несколько дней всего осталось. Дестабилизированный субъект предстоящего нестандартного партнерства, блин». И несколько дней проносятся галопом до последнего, крайнего, долгоожидаемого. Миша не стал живей или расторопней, и более заведённым, к удивлению, тоже не стал — неужели не считал, как Андрей предполагал? Как он сам делал. Миха ещё как считал, пряча всё накопленное вместе с календариком в тайнике под подушкой. На глаза оно показывается громко, без спроса и явно без подготовки. Ситуация — ну просто достойнейший эпизод золотого фонда второсортных ромкомов. В небольшой кухне, беспечным утром, как и многими утрами до этого, встречаются на первую сигарету и кружку нескафе с тремя ложками сахара. Пока курят и ждут чайник — ничего не предвещает, зато стоит только заняться привычным, обыденным, тыщу раз исполненным — вся безмятежная рутина ломается нахрен. Достать кружки, пока другой насыпает элексир бодрости, залить кипятком, и вернуть чайник на базу под звон металла о стекло — ноль процентов вероятности погореть. Может, схема дала сбой из-за кружки, потому что Миха полез в шкафчик доставать свою, а Андреевская оказалась на столешнице и тот тоже потянулся в ту сторону; может истоптанную тропу кто-то внезапно взял и уменьшил на полшага; а может это один из организмов или сразу оба дали сбой симптомом заторможенности — но два одиночества встретились, столкнулись телами и замерли лицом к лицу в опасной близости. Миша ещё и подвис явно, в ручку кружки вцепившись и куда-то сквозь Андрея глядя. Обычно отлетает, но в разговоре — не посередине элементарного процесса, что сейчас-то на него нашло. Ему б пространства дать, от себя освободить, но почему-то Андрей и не думает отшагивать, а хочет узнать причину: — Ну чё забуксовал-то, — приподнимает бровь, имея в виду, неожиданное подвисание, конечно. Но Миха понимает по-своему и делает тоже по-своему: оживает и обхватывает за шею с занятой кружкой рукой, чуть этой кружкой по голове Андрею не зарядив, свободной вцепляется в бок до синяков, а сам ссутулится сильнее, чтобы ртом к чужому прижаться поудобнее. Машинально Андрей отвечает на неожиданное нападение, тоже в районе выпирающих рёбер за него ухватившись. Земля из-под ног, конечно, не уходит, но пол подозрительно покачивается. Миха целует нетерпеливо, с настоявшимся желанием, перезревшим отчаянием и тревогой, что вот-вот отберут. Собственных чувств столько, что им невозможно дать название, их чувствовать-то все скопом сложно. Из межреберья столько веток распустилось и поползло оплетать всё на своём пути, что за грудную клетку страшно становится — вдруг не удержит, пробьются. А, Миха, почувствовавший отклик, смелее становится — прижимается вплотную всем чем может прижаться, и, в задыхающихся поцелуях, мысли свои сорокадневные, обрывочные и тоже настоявшиеся, донести пробует: «с тобой на всё готов», «как захочешь», и коронно-похоронное «дай любить». И вот это «любить» сильно отрезвляет. Андрей, конечно, подразмяк от неожиданного одичалого, но такого нежно-искреннего перфоманса, да и сам голодный уж сколько, но цену «любить» он знает. И не в горизонтальной только плоскости, как бы Миша там сейчас об него не тёрся. — Так это не про «любить» сейчас, Мих. Это про спермотоксикоз, — и отстраняет от себя осторожно. Волосы треплет и мягко поясняет: — Ты давай не жульничай — уже до конца почти дошёл: чуть-чуть перетерпеть осталось. Потому что любить — это ещё и отказывать, даже когда самому сложно и до сведённых мышц живота хочется обратного. Только это Мишина война и ведёт он её не с Андреем за Андрея, а за собственное трезвое будущее. Дать слабину себе здесь — значит развязать себе руки и в других ограничениях. Андрей знает, как оно работает, по накатанной. И лучше перетерпеть обиженный взгляд, ворчание обломавшегося соблазнителя и громкий хлопок двери ванной, чем помочь ему угробить себя же собственными руками. — Чё вот за принципиальность, как будто дохуя чё поменяется, если щас. Воспитатель, блядь, нашёлся, — Миха вернулся грохнуть кружкой об стол, с которой упёрся в ванную напряжение от неудачной попытки соблазнения снимать. Свое напряжение перетерпится — с возрастом такие вещи даются легче. Андрей только снова бровь вздёргивает, да и то уже для Михиной спины, которая продолжает ворчать по пути обратно в ванную. А потом выдыхает, ероша волосы: воспитатель. Миха тоже это чувствует — опять же, разницу в возрасте между ними в одеяльных складках не спрячешь. Но это не самое страшное, надо просто обговорить — границы там, вот это вот всё. Диалогом решить можно практически любую проблему — было бы желание. И не было бы наркоты. Миха запирается в своей комнате на весь день, то ли в обиде, то ли в одолевшем спермотоксикозе — хрен его знает. Андрей так-то его прекрасно понимает: отказ получать всегда неприятно, особенно, когда по молодости ещё и зудит, а объект желания под носом и не даёт. Он для Михи сейчас, как девчонка голая под одним одеялом — и рядом, и не приставать пообещал. Под вечер Андрей врубает телек и пытается забыться в братстве, Назгулах и глупцах, которые не бегут. Краем уха отмечает, как снова хлопает дверь ванной, и усмехается сам себе: разобрало же, бедолагу, а. Бедолага совсем таковым не выглядит, скорее наоборот даже, воинственным, как Гимли на экране, если б не рост, когда стремительным шагом заходит к нему и ультимативно заваливается рядом. И с вызовом, пытается тоже бровями играть безуспешно, на вопросительно поднятую Андреевскую: — Чё? Фильм, ё-моё, тоже посмотреть нельзя? Андрей стреляет взглядом на электронные часы под телеком — 23.49, и невозмутимо отвечает, пожав плечом: — Да можно. Конечно, для самого Андрея происходящее на экране нести какую-то смысловую нагрузку перестаёт. Глаза прикованы к мельтешащей картинке, а мысли блуждают по шумно вздыхающему, ворочающемуся телу рядом, которое ещё и теплом манит. Андрей молчит и не шевелится, когда это тепло ближе оказывается на одном из своих переворотов. Мишина голова лежит на его груди, а нога закинута поперек бедер, коленом точно на паху. Ну кто бы сомневался, что этот неугомонный так быстро от своего отступит. Андрей переводит взгляд на часы и мысленно закатывает глаза — 23.56. Семь минут, Миша. На семь минут тебя хватило. Столько может длиться секс с учетом поверхностного знакомства и прелюдии — разные, конечно, позорные истории по жизни случались. Всё-таки убрав руки из-за головы, Андрей кладёт одну на Мишино плечо, а второй забирается ему в волосы. Уже понятно, к чему идёт всё — просто время теперь бы дотянуть такой вот неприхотливой лаской. Для Миши этот жест не обещание или сбивчивый знак — это золотой билет, санкционированное разрешение, максимальный уровень допуска. И он не медлит и собирается им воспользоваться полностью, насколько самого себя хватит: приходит в движение всем телом, заползая и накрывая сдавшуюся территорию, поворачивает голову, чтобы влепится в шею губами и дойти ими до виска, и в ухо подышать загнанной борзой себе не отказывает. — Ты же фильм смотреть собрался, — отвлекает обоих Андрей, спотыкаясь на каждом слове. — Там реклама, — ни секунды не смущается Миша. — Это кассета. — Перемотаешь. Конечно, от такого яростного наступления мозги еле соображают. Андрей и сам дышит тяжело и через раз, глаза только жмуря и тормозя на поцелуях — тут вообще иначе не собраться будет. Тот мычит, конечно, недовольно-возмущенное, которое около «ну что ещё-то?» и снова на шею доступную перебирается мучить.  А когда его рука решительно тянется к паху, Андрей на последних лоскутах выдержки, перехватывает её и переворачивает их с Михой, подмяв его под себя. Тяжелый он, однако, хоть и дрищ совсем ещё. Ошалевший от внезапно накрывшего его Андрея (счастья?) Миха, трётся об его бедро членом и вцепляется свободной рукой в шею, чтобы притянуть ближе. Но вторую руку тоже обезвреживают, и обе попадают в плен над его же головой. Совладав с головокружением от резкого переворота в условиях недостаточного кровоснабжения основного мозга (ещё немного и Миха ему, блин, давляк перед сексом замерять должен будет), Андрей задерживается взглядом на глазах — влюблённых и окосевших, что аж самому по всем стратегически важным местам шарахает: и в голову, и в грудь, и в пах. Мажет взглядом по губам, чтоб не сорваться: непозволительно манящим, приоткрытым, сквозь которые дыхание частит и клыки выглядывают. Смотрит на его лицо — по-мальчишески не скрывающее желаний, невинное ещё, родное. Не удерживается и расцеловывает всё: и лоб, и брови, и нос, и щеки, и коротко касается губ, чтобы в следующий же момент повернуться к часам. 00.00 – ну давай, блядь, давай уже. Тут уже война вот-вот к этапу запуска боеголовок перейдет без всяких там кнопок. — Ты на Леголаса решил ща посмотреть, блядь? Андрей досматривает последние секунды и поворачивается к Михе: нахмуренному, уязвлённому. Он, конечно, подозревал, что Миша из гвардии собственников — были такие звоночки, но чтоб к экранному Леголасу ревновать — это, конечно, уровень. Надо взять на заметку, во избежание, так сказать. — На тебя я смотрю. И ты посмотри, — Андрей скатывается вбок, обхватывает Мишин подбородок, чтобы взгляд направить и шепчет: — Время видишь? Ты справился, смог. И дальше тоже сможешь, понял? Целует сам уже — как нужно, как хотелось, словно печатью слова свои же закрепляет. Руками по спине тощей шарит, груди, под футболку непринуждённо лезет — теряться он точно не собирается, уж в этом деле особо-то разницы какой-то нет, даже с пометкой «пидорское». Тело ласку любит — и пол ему не важен, если человек правильный рядом. Миша тоже ласку любит — ну это и не секрет давно, он, что на Андрее, что на парнях висит без зазрения совести, кого своим считает. И сейчас приласкать его ещё сильнее хочется, куда жарче и откровеннее, как никто раньше. Через тонкую ткань треников его сжимает — чудесными переливами тембра насладившись, рукой под резинку ныряет. Миха, помимо того, что генератор хуевых идей — нихуевый, ещё и явные задатки стратега имеет — трусов на нём нет. Частенько они только в них и шлындали по хате, но никак не наоборот. Искуситель хуев, господи помилуй. Как он думал, это ему поможет, интересно? Ладно, не помогло, так хоть на руку сыграло — и ни на одну, Андреевская ж тоже непосредственное участие принимает. Недолго правда: Миша в плечи вцепляется мёртвой хваткой, бёдрами поддаёт несколько раз под собственные стоны в рот, да и заканчивает тут же. И чё он в ванной делал — закалялся? Судя по всему да, учитывая скорость и количество — лужу, блин, натерпел. Андрей вытаскивает вымазанную руку из его штанов и откидывается на спину — плечи затекли, ещё и саднят от коротких ногтей. Это либо старость, либо отвычка, но он при любом раскладе доволен до пиздеца. Хер знает, с какого момента чужое удовольствие начало пробирать похлеще собственного — возможно именно с сегодняшнего — жмущийся ближе некуда, отзывающийся на каждое малейшее прикосновение и кончающий в его руках Миха — это северное сияния покруче водяры, запитой шампанским. Тот внезапно кряхтит (эй, Мих, это Андреевская прерогатива, он тут дед), копошится сбоку и сползает в ноги. Сам уже без футболки, деловито задирает Андреевскую и спускает трусы — нихуя себе заявочка, лечь — не встать. Только Андрей уже лежит и вставать в обозримом будущем не планировал, а что у него там само без его особого участия стояло — уже точно теперь не ляжет с такими-то нарисовавшимися перспективами. Миша берёт в рот, а Андрея берёт ахуй напополам с самоиронией: ну, чё, опытный взрослый, заласкал, как никто? Пиздюк пиздюком, а вон как обскакал на повороте. Миша давится членом с непривычки, а он воздухом и вспышкой ощущения сдавливающей тесноты глотки. Миша додрачивает рукой, не спуская горящего взгляда с его лица — а перед глазами опять то же северное сияние. Надо бы обновить поваренную книгу — чё то рецепты у Андрея устарели, Михины поинтереснее будут. — Андрюх, — причалив обратно к северу, зовёт Миша, мягко нацеловывая щеку. О, теперь скромничать взялся, как будто и не было непристойной оккупации юга. — Я не поэтому, на самом деле. Ну, не этот я. Не спермотоксикозник, ё-моё. Я ж, ну, правда тебя. Давно уже люблю-то, только ты ж это… Андрей пресекает, затыкает, в себя вдыхая, отбирает, Мишино «это» искусственным дыханием рот в рот — неважно оно уже. Главное сейчас взрослостью своей не подавиться и не вспомнить, что Мишка младше — или он старше — на четырнадцать сраных лет, сохранить их равенство здесь, на маленьком островке, оторванном от реального мира, но наполненном многоголосьем Толкиновского, и выговорить: — И я, Мишк. Я тоже тебя люблю. Стабилизироваться.