Когда некому больше бояться

      Солнце яростно вонзалось в глаза. Гермиона прикрыла веки, но даже сквозь тонкую кожу свет прожигал сознание. Клетка — два шага в длину, полтора в ширину — была слишком мала, чтобы лечь и хоть сколько-нибудь нормально существовать.       Возможно ли найти что-то хорошее в таком месте и в её состоянии? Да. Гермиона впервые за долгие недели радовалась солнцу. Правда, недолго.       Прутья, нагретые за день, обжигали тело. Гермиона пыталась отодвинуться, но так или иначе периодически задевала их и непроизвольно вскрикивала от боли. Ей не дали никакой одежды, и обнажённая кожа, находящаяся под прямыми солнечными лучами, опасно покраснела и уже начинала гореть.       Вокруг — ничего. Голые, обшарпанные стены тюрьмы со всех сторон, иссохшаяся земля, кое-где пучки мёртвой травы. Но над головой, слава Мерлину, — синее небо. Такое же, каким Гермиона его помнила.       — Эй, грязнокровка, как тебе новый дом? — Охранник пнул клетку ногой, отчего прутья хрустнули. — Как по мне, идеальное место для таких, как ты.       Гермиона не ответила.       Он достал палочку.       — Круцио!       Она знала, что её накажут. Но всё равно не смогла подготовиться. Сначала было похоже на удар током. Потом — будто влили кислоту в вены.       — Один! — Кто-то считал.       Гермиона скрючилась, кусая собственный кулак, чтобы не кричать.       — Два!       Кости хрустели и грозились вырваться из тела по одной.       — Три!       Она завыла. Дико, по-звериному.       Охранники засмеялись.              — Ставлю на три минуты!       — Она не выдержит и двух!       Гермиона действительно не выдержала и двух. Крик сорвался с губ, вопреки желанию. Губы были прокусаны до крови, тело жгло в адской агонии, сознание затуманилось, сосредоточившись только на ощущении всепоглощающей, немыслимой, невыносимой, нескончаемой боли.

***

      Насекомые пришли с закатом.       Муравьи ползли по ногам, впивались в кожу между пальцами. Комары и мошки жужжали возле ушей, садились на веки. Их было слишком много, а сил на то, чтобы смахивать их с больного тела не осталось. Сколько раз приходили охранники? Страшно хотелось пить. Гермиона отчётливо ощущала у себя первые признаки обезвоживания: общее недомогание, сонливость, сильная жажда, мышечная слабость.       Ночью пришёл холод.       Она дрожала, прижимаясь к остывающим прутьям, а металл, насмехаясь над этими жалкими попытками, лишь высасывал тепло. Зубы стучали, издавая забавный звук. Но Гермиона держалась, понимая, что физические страдания не идут ни в какое сравнение с тем, что крутилось в голове. Частью сознания она даже радовалась тому, что физическая боль может хоть ненадолго отвлечь от того кошмара, который жил внутри. Её страшило прошлое. Гермиона не хотела этого, но воспоминания, как ожившие трупы, вылезали на поверхность сотнями расколотых обломков, принося почти невыносимые страдания.       Она потеряла всех в этой войне: приятелей, лучших друзей, родителей…       Дождь барабанил по крыше коттеджа Грейнджеров, монотонно отстукивая финальный ритм. Гермиона стояла в гостиной, сжимая в потных ладонях волшебную палочку. Перед ней сидели родители — такие знакомые, которым суждено стать чужими.       — Так будет лучше, — прошептала Гермиона, пытаясь убедить себя в этой бредовой мысли. — Так. Будет. Лучше... Обливиэйт!       Золотистый свет окутал сначала отца, потом мать. Их глаза — тёплые карие глаза, в которых она видела своё отражение всю жизнь — вдруг стали пустыми, без эмоций, без воспоминаний. Их воспоминаний.       — Вы Вэнделл и Моника Уилкинс. — Слова звучали механически, заранее заученные наизусть и отрепетированные десятки раз. — У вас нет детей. Вы стоматологи из Лондона. Завтра уезжаете в Австралию…       Когда Гермиона закрыла за ними дверь такси до аэропорта, её пальцы сами собой потянулись поправить воротник отца. Старая привычка. Последний жест дочери.       Их нашли примерно через год.       Гермиона помнила всё до мельчайших подробностей.       Как их вели по залитой солнцем зелёной траве территории Хогвартса. Прямо к ней, сидящей в клетке. Как дрожали ноги, когда она подскочила, издали разглядев знакомые силуэты. Как замерло сердце, когда Гермиона услышала мамин крик — не имя дочери, не мольбу о помощи, просто чистый, животный ужас, разорвавший воздух вокруг.       Отец увидел её первым. В тот миг, когда заклятие памяти рухнуло под пытками, в его глазах вспыхнуло узнавание — и тут же... обида. Короткий миг. За то, что Гермиона заставила их забыть.       Два зелёных всполоха. Два беззвучных падения.       Она так и не узнала, кто именно произнёс роковые слова. Это не имело значения. Важно было то, что она сделала потом — замерла, впиваясь ногтями в собственные ладони, пока кровь не выступила полумесяцами на бледной коже. И всё.       И после этого начался настоящий ад.       Не тот, что с пытками и криками. Нет. Тихий, личный ад воспоминаний, которые невозможно стереть.       По ночам она просыпалась и звала их:       «Мама… Папа…»       Гермиона пыталась закопать эти воспоминания, как закапывают опасные артефакты — глубоко, с защитными заклятиями. Но без навыков окклюменции ощущения всплывали сами, слишком яркие, причиняя жуткую боль:       Запах маминых духов — жасмин с нотками ванили, — перемешанный с едким дымом…       Звук разбивающихся отцовских наручных часов, которые он так любил…       Ощущение собственных зубов, впивающихся в губу, чтобы заглушить крик…       В редкие минуты слабости разум подкидывал предательские «если бы»: если бы не стёрла им память… Если бы взяла с собой… Если бы пришла на помощь раньше…       Эти мысли жгли хуже любого Круциатуса. Потому что в реальности существовало только голое, беспощадное «было»: пустые, а потом вдруг наполненные ужасным пониманием глаза родителей; её собственная беспомощность за решёткой; и этот тихий голос в глубине сознания, шепчущий: «Ты их убила. Твоё заклинание. Твой выбор».       Не Пожиратели. Не Волан-де-Морт. Гермиона сама сделала их лёгкой добычей.       И эта правда жила в ней, как осколок стекла, который нельзя извлечь, не перерезав всё нутро.       Иногда, когда Гермиона закрывала глаза, перед ней возникал последний подарок судьбы — видение: её родители стоят в дверном проёме их старого дома. Солнечный свет заливает гостиную. Они улыбаются.       И это было невыносимо. Потому что мёртвые не должны улыбаться.       Особенно тем, кто их подвёл.

***

      Голод превратился в живого зверя, грызущего живот изнутри. Судя по восходу и закату солнца, прошло уже четыре дня. Четыре невероятно солнечных дня.       Обожжённая кожа, до этого покрывшаяся водянистыми волдырями, теперь слезала кусками, обнажая розовую, нежную плоть, уязвимую, как у новорождённого. Каждое движение, каждый порыв ветра приносил новую волну боли.       Мухи слетелись на открытые раны, садясь на облезшие участки кожи, жужжа над ушами, заползая в ноздри. Гермиона машинально отмахивалась, но сил не осталось даже на это. В углу клетки кишели тараканы. Они уже облюбовали место, где она справляла нужду, и теперь, когда истощённое тело больше не могло производить отходы, принялись исследовать её ноги.       Охранники приходили пять, иногда шесть раз в день.       — Ну что, Грейнджер, ещё жива?       Они тыкали в неё палками, смеялись, делали ставки.       — Держу пари, до завтра не дотянет!       — О, эта продержится ещё неделю!       Различные пыточные заклятия стали привычкой.       Тело научилось отключаться после первых секунд боли. Сознание уплывало куда-то далеко, оставляя лишь пустую оболочку, которая кричала, дёргалась, но больше не чувствовала.       Когда солнце садилось, а температура стремительно падала, дыхание становилось прерывистым, губы синели. Гермиона дрожала, прижимаясь к прутьям, и слизывала с них конденсат — тёплые, невкусные капли с привкусом ржавчины.       Гермиона отчётливо понимала, что в скором времени умрёт от обезвоживания, которое теперь проявляло себя во всей красе: спутанное сознание, судороги, шок, упавшее давление, синеватый оттенок кожи.       А потом она перестала чувствовать голод.       Больше никаких спазмов, никакого слюнотечения. Только странная лёгкость, будто желудок исчез вовсе.       Это конец.       Но вместо страха пришло облегчение. Скоро всё закончится.

***

      На пятый день пекло ослабло. Гермиона, скукожившись, лежала в клетке, прикрыв глаза и ненавидя своё тело за то, что оно всё ещё — пусть и плохо, — но продолжало функционировать. Но шаги охранников заставили её вздрогнуть.       — Эй, Грейнджер, не надоело гнить? — Знакомый хриплый голос прозвучал прямо над ухом.       Она медленно приподнялась, чувствуя, как обожжённая кожа трескается по всему телу. Перед клеткой стояли трое: двое охранников и… девушка.       Гермиона узнала её сразу — София, та самая, что шептала по ночам и плакала. Теперь София стояла, опустив голову. В метре от неё на земле лежал окровавленный кирпич.       — Вот твой выбор, — охранник обратился к Гермионе, взмахом волшебной палочки открыл дверцу и выволок её на траву. — Бей эту шлюху — и будешь свободна. Она сегодня прилично отличилась. Если откажешься — вернёшься в клетку и сдохнешь.       Гермиона посмотрела в глаза Софии. В них не было ни страха, ни паники, ни желания что-то изменить. Просто пустота. Наверняка и у Гермионы точно такой же.       — Я… не буду! — чуть слышно прохрипела она.       Охранник театрально вздохнул .       — Ну что ж…       Как тривиально. Боль. Круциатус. Как всегда, без предупреждения. Гермиона скрючилась, кусая губы, но на этот раз даже не пыталась сдерживать крик. Абсолютно бессмысленная жертва.       — Давай же! — Кто-то кричал сверху.       Она качала головой, чувствуя, как слёзы смешиваются с по́том.       — Круцио!       Гермиона орала и извивалась, сама не понимая, почему в ней всё ещё теплится жизнь. И молилась, чтобы всё уже закончилось.       — Пожалуйста... — хрипела она, содрогаясь всем телом.       Боль прошла. А они толкнули вперёд Софию.       — Бей, — приказали ей.       София замерла.       — БЕЙ!       Кирпич поднялся.       Гермиона успела увидеть, как дрожат пальцы Софии, как её губы шевелятся в беззвучном «прости…»       Удар.       Острая вспышка. Последнее, что она почувствовала перед тем, как погрузиться во тьму — тёплая струйка крови, стекающая по виску… Но сознание уже уплывало, унося с собой боль, страх и этот беззвучный шёпот.

***

      На шестой день разум вернулся к ней с резкой болью в виске. Гермиона лежала на горячей земле, и первое, что осознала — запах. Гниющий. Сладковатый. Запах умирающего тела.       — Ну что, Грейнджер, тебе повезло! Господин Долохов был так великодушен и решил позволить тебе загладить свою вину.       Язык прилип к нёбу. Губы потрескались. Голова плохо соображала, а зрение не могло сфокусироваться на говорившем. Но суть сказанного она всё же уловила. И неуклюже шевеля ртом, тихо пыталась сказать, чтобы её лучше убили.       — О-о-о, нет, моя дорогая! Ты здесь не умрёшь! Ты будешь ещё очень-очень долго приносить нам пользу!       Оскал Надзирателя заставил уже слишком утомлённое сердце пропустить несколько ударов. Спазм желудка сковал тело, но наружу не выплеснулось ничего: в организме больше не осталось жидкости.       Её выволокли из клетки и затащили в здание. Процесс «очищения» был унизительнее, чем она ожидала. Гермиону намазали всевозможными целебными мазями, благодаря которым повреждённая кожа почти мгновенно начала восстанавливаться. Затем две женщины в серых халатах принялись отмывать грязное тело щётками, пока вода хлестала по омертвевшей коже. Одна из них с отвращением выковыривала грязь из-под ногтей Гермионы, а вторая брила ноги, подмышки и промежность.       — Господин Долохов очень требователен к чистоте, — буркнула первая, вливая ей в рот какой-то горький эликсир.       Тело оживало мучительно. Кости срастались. Раны затягивались. И с каждым глотком волшебного зелья Гермиона чувствовала, как возвращается боль — острая, ясная, невыносимая. Удивительно, правда?       Её одели в полупрозрачное платье цвета запёкшейся крови и отвели по длинному коридору.       Комната была всё той же: тёмно-красные обои, камин, кожаный диван и кровать, окружённая цепями.       Антонин Долохов. Теперь он сидел, развалившись на диване, и рассматривал её пристальным, злобным взглядом. Его глаза были в полном порядке к полному разочарованию Гермионы.       — Ты грязнокровная сука, ты это знаешь? — Он ухмыльнулся, небрежным движением руки поправляя волосы. — Но мне это нравится. Хочешь узнать, почему ты снова здесь?       Гермиона молчала, тупо уставившись в пол.       — Я хочу видеть, как ты сломаешься, как ты покоришься, как в твоих грязнокровных глазках потухнет этот раздражающий огонёк надежды. И ты, наконец, поймёшь, — он подошёл к ней вплотную и грубо схватил пальцами за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза, — что ты просто маленькая шлюха! И будешь такой, пока не сдохнешь под каким-нибудь жирным богачом.       Долохов ударил её по щеке, отчего голова невольно запрокинулась в сторону, а с губ слетел тихий вскрик. Гермина отшатнулась и прижала к саднившему месту ладонь.       — Но для начала — ужин!       Долохов хлопнул в ладоши, и в комнате тут же появились домовые эльфы, спешащие накрыть на стол.       Долохов сел и подозвал её поближе. Гермиона покорно придвинулась к столу.       — Сегодня ты ответишь за то, что сделала. — В его глазах сверкнуло безумие. — Не думай, что я не злопамятен. На колени!       Она сидела под столом у чужих ног, как собака, и ловила куски, которые Долохов бросал на пол.       — Ты же умница! — Он гладил её волосы, когда Гермиона слизывала с его руки соус. — Должна понимать — это милость. Ты могла сгнить в той клетке.       Он забрал от неё свою руку и выставил вперёд ноги, обутые в лакированные сапоги.       — Ты ведь послушная девочка? — Долохов пристально взглянул ей в глаза, ожидая ответа.       Но Гермиона ничего не говорила, стараясь унять стук загнанного сердца.       Удар. Жёсткий, хлёсткий. Она вскрикнула и упала на пол.       — Когда я задаю вопросы — ты отвечаешь! Поняла, шлюха?       Гермиона, судорожно дыша, неуверенно кивнула.       — Так-то лучше! — Долохов вновь притворно улыбнулся. — Я хочу увидеть, как ты благодарна мне за то, что я вытащил тебя из клетки. Ты ведь благодарна?       Гермиона снова кивнула, чувствуя опустошение внутри.       Он приказал ей целовать сапоги.       — Не просто прикоснись губами, грязнокровка. Прояви искреннюю признательность.       Она старательно вылизывала драконью кожу, из которой была сделана его обувь, и когда в очередной раз наклонилась, Долохов наступил ей на пальцы, вновь заставив вскрикнуть.       — Ой, такое бывает. Ничего страшного. До свадьбы заживёт.       Унижение, острое, оно почти затмевало физическую боль. Слёзы капали на лакированную кожу обуви, и Гермиона ненавидела себя за них.       Затем Долохов резким рывком поставил её перед собой и заставил самой показать себя.       — Ну же, я хочу оценить, на что способна грязнокровка, чтобы выжить.       Он наколдовал большое высокое зеркало и разместил его так, чтобы Гермиона могла видеть своё отражение в нём. Долохов заставил её смотреть. На себя. На то, что осталось от Гермионы Грейнджер. И она не могла ослушаться, потому что каждое неповиновение сопровождалось ударами — резкими, сильными, болезненными.       Гермиона впервые увидела своё отражение за долгое время. И ужаснулась. Неимоверно худая, бледная, истерзанная, с большим количеством синяков и ссадин. Из зеркала на неё смотрела не смелая гриффиндорка, которая сломя голову неслась на встречу опасности, защищая друзей и близких, а забитая, сломанная девушка, у которой нет шансов. Когда-то Гермиона знала, что может умереть. И не боялась смерти. Она всегда думала, что, если этому суждено случиться, то умрёт рядом со своими друзьями, сражаясь до последнего вздоха. Но это… Гермиона даже представить не могла, что может случиться это. И теперь там, в отражении, был незнакомый, страшный человек, во взгляде которого отчётливо можно было увидеть смирение.       Долохов определённо был хорош в том, что касалось психологических пыток. И явно наслаждался произведённым эффектом.       — Ты должна раздеться и поласкать себя. Ты же будешь выполнять все мои приказы? — прошептал он прямо в её шею, развернув спиной к себе и грубо намотав волосы на кулак.       Гермиона судорожно всхлипнула и кивнула.       Неужели это всё реально? Чужие руки скользнули по её плечам, грубо стягивая ткань, а горячее дыхание обжигало кожу. Какого чёрта она не умерла в той клетке? Потому что эта...       — Ну же, грязнокровка! — Долохов засмеялся, сжимая её волосы сильнее. — Покажи мне, как умнейшая ведьма Хогвартса унижается ради выживания.       Пальцы дрожали, едва слушаясь, когда Гермиона коснулась собственного тела. Каждое движение казалось чужим, словно кто-то другой управлял руками, а она лишь наблюдала со стороны.       Тошнота. Горячая, подступающая к горлу. Гермиона сглотнула, но это не помогло — во рту стоял привкус желчи.       Пустота. Где-то внутри будто образовалась чёрная дыра, засасывающая всё: стыд, ненависть, даже боль. Гермиона больше не чувствовала ничего, кроме ледяного оцепенения.       Предательство. Собственного тела, которое, вопреки всему, отзывалось на прикосновения.       — Ты же понимаешь, что теперь ты моя? — Долохов крепче прижался, говоря слишком ласково. — Твои друзья мертвы. Твой мир сгорел. Остался только я.       Гермиона закрыла глаза. И увидела их.       Рона. Гарри. Джинни. Невилла. Папу и маму.       Они смотрели на неё.       Разве могла она выдержать их взгляд?       — Пожалуйста, — чуть слышно, — хватит.       Долохов рассмеялся.       — О, милая, это только начало.       Его губы коснулись костлявого плеча, и Гермиона почувствовала, как грубые, чужие руки обхватили её за талию и бросили на кровать. Цепи, свисающие со столбов, тут же сковали руки.       — Ты же понимаешь, больше я не хочу рисковать. — Долохов говорил полушёпотом, пристально глядя в карие, запуганные глаза и наматывая на пальцы выбившиеся из причёски локоны.       Когда он наконец взял её, Гермиона сосредоточилась на трещине в потолочной лепнине. Она напоминала карту. Может быть, Франция? Она когда-то бывала там с родителями…       Боль вернула её в комнату. Долохов сильно укусил за плечо, оставив кровавые отметины.       — Плачь, — приказал он. — Я хочу видеть твои слёзы.       Но Гермиона не заплакала. Вместо этого её разум вернулся туда, где всё было хорошо, — в Большой зал, где пахло сладким пирогом и тыквенным соком. Где Рон когда-то бросил в неё смятый пергаментный шарик. Где Гарри…       Удар по лицу снова вернул в настоящее.       — Я купил твоё внимание, грязнокровка! — Долохов дышал ей в лицо, лихорадочно двигаясь внутри. — Ты будешь здесь. Со мной. До конца.       Гермиона больше не чувствовала боли или унижения, только пустоту.       И когда Долохов кончил ей прямо на лицо, она не отшатнулась в ужасе, не скривилась от отвращения, а лишь покорно открыла рот и облизала мокрые губы.