Когда некому больше бояться

      После трёх месяцев тьмы и тишины, разбавленной только хрустом собственных костей и стуком капель крови об пол, Она снова увидела факелы.       Их свет резал глаза. Но Она не жмурилась.       Её причесали. Вырвали колтуны вместе с клочьями кожи. Вымыли кровь, оставив только шрамы. Одели во что-то, напоминающее платье.       — Как мило. — Кто-то потрогал её за подбородок.       Она не отстранилась.       Её привели в комнату. Там было… тепло. Какие-то люди разговаривали и смеялись. Наверное, над ней. Они велели ей раздеться — Она разделась. Велели ползти — и Она ползла. Ей много чего велели. Она делала всё.       А затем заставили ударить другую девушку — тонкую, бледную, с выколотыми глазами.       Она ударила.       Раз.       Два.       Кость хрустнула под кулаком.       — Браво!       Дали нож.       — Доведи до конца.       Без колебаний.       Без единой мысли, потому что Она больше ничего не помнила: ни своего имени, ни того, что когда-то у неё были друзья, ни того, что когда-то Она умела плакать.       Всё было не важно. Потому что теперь Она просто делала, что говорили.       Двигалась. Дышала. Выполняла приказы.       Как механизм. Как кукла.       Ею были довольны.       — Наконец-то сломалась, — засмеялся кто-то.       — Идеальная игрушка.       Её увели.       На следующий вечер — новое представление.       Новые зрители. Новые приказы.       Она будет выполнять. Потому что внутри не осталось ничего.       Только тьма. Только тишина.

***

      Огонь камина не обжигал, лишь слегка обволакивал кожу, словно тёплое пуховое одеяло.       Комната, пропахшая вином и возбуждением, всегда казалась ей просто декорацией. Она — марионетка, дёргающаяся ниточками чужих приказов, не ощущающая ни боли, ни раскаяния.       Их было несколько. Всё, как всегда. Служить, ползать, целовать обувь, сосать члены, лизать промежности, терпеть боль и унижения. Она привыкла.       Но от созерцания огня в камине её отвлёк звук открывающейся двери. В комнату вошёл один из охранников, сопровождая… девочку. На вид ей было не больше семи. Он грубо толкнул её, отчего ребёнок упал на пол.       Остальные засмеялись.       — О-о-о, подоспела новая игрушка! Встань, малявка.       Но девочка не могла. Её сковал страх. Ноги не слушались, и она просто беспомощно озиралась по сторонам.       — Знаешь, Уильям, ты умеешь удивлять! — пробасил жирный мужчина, развалившийся в огромном кресле, которому Гермиона недавно делала минет. — Обычные уже порядком надоели, а эта… интересно трахнуть грязнокровную малолетку.       Девочка. Невинная, как подснежник, расцветший среди зимы. В её глазах плескался такой вселенский ужас, такая мольба о пощаде, что лёд, сковавший душу Гермионы, начал трескаться.       И сейчас, смотря на дрожащую фигурку, сжавшуюся в комок, что-то внутри заклокотало. Это было незнакомое, чуждое или просто давно забытое чувство, но оно властно захватывало разум и сердце.       Предвкушающие улыбки на сытых лицах казались отвратительными. Она видела, как они смакуют предстоящую пытку, как их глаза горят нездоровым огнём. И именно в этот момент, впервые за долгое время, Гермиона почувствовала. Ярость по уровню разрушения равную двенадцати баллам по шкале Бофорта. Не холодную злобу, не расчётливую ненависть, а обжигающий, всепоглощающий гнев, направленный на них, на тех, кто убил в ней её.       Первый мужчина даже не успел вскрикнуть — её зубы впились ему в горло и рвали, рвали, рвали, пока не наткнулись на хрящ.       Кровь хлынула в рот. И Гермиона засмеялась, потому что уже точно знала, как это делать.       Второй мужчина схватил её за волосы — резкий разворот, и пальцы у него в глазах, вдавливаясь до хруста.       Кто-то крикнул «Круцио!» — Гермиона упала, но не завыла.       Зарычала. И бросилась вперёд.       Гость в дорогой мантии — его горло разорвано.       Женщина с веером — её лицо теперь кровавое месиво.       Гермиона чувствовала каждый удар. Каждый хруст. Каждый вопль.       И это было… Прекрасно.              Гермиона смеялась, когда рвала. Смеялась, когда убивала. Смеялась, когда её схватили — скрутили, повалили, прижали лицом к полу. И когда, вырвав запястья из верёвки, бросилась на следующего, впиваясь пальцами в лицо, а зубами в глотку.       Гермиона всё ещё смеялась, уворачиваясь от заклятий с элегантностью пантеры. Смеялась, когда сильные режущие врезались в неё, больше не причиняя боли. Смеялась, когда зелёные вспышки смертельных проклятий пролетали прямо рядом с ней.       Потому что впервые за долгие месяцы — Гермиона была жива.       Потому что теперь Гермиона вспомнила.       Своё имя. Свою ярость. Свою клятву.       Кровь заливала глаза. Своя или чужая — не важно. Гермиона вытерла её тыльной стороной руки, оставив на лице алый след.       Волшебная палочка.       Она подобрала её с пола — изящную, чёрную, с резной рукоятью — выхватив из мёртвых пальцев гостя, который уже не сможет пожаловаться. Магия, такая родная, наполнила тело.       Охранники прибывали. Гермиона чувствовала их тяжёлые, быстрые шаги сквозь дрожь пола.       Она подлетела к обезумевшему от ужаса ребёнку и подняла волшебную палочку:       — Протего Тоталум!       Щит взметнулся вокруг неё и девочки, но он был неровным, дрожащим, как и её руки.       Магия бушевала внутри. Нестабильная. Дикая. Готовая сорваться в хаос.       Гермиона знала — долго не продержится.       — Будь рядом, — прошептала она девочке, чувствуя, как та цепляется дрожащими пальцами за её окровавленное платье.       — Бомбарда Максима!       Стена взорвалась.       Камни разлетелись, как пули, впиваясь в тела охранников, в мебель, в зеркала, отражающие этот ад.       — Где остальные дети? — Гермиона повернулась к ребёнку, прикрывая её собой от дождя из щебня.       Девочка указала дрожащим пальцем вглубь коридора.       Те, кого ещё можно спасти.       Те, кто стоил того, чтобы их спасти.       Гермиона улыбнулась. И развернулась к охранникам, которые сыпали в неё всевозможными заклятиями. Но щит пока ещё держался.       И она нашептала последнее заклинание:       — Игнис Инфернум!       Адское пламя с ревущим, вздымающимся шумом, вырвалось из её палочки: чёрное, с синими прожилками, пожирающее всё на своём пути. Мощный бесформенный огонь лизал стены. Пожирал ковры. Впивался в кожу охранников, оставляя лишь пепельные силуэты на полу.       Гермиона чувствовала, как магия иссякает. Каждая секунда давалась с трудом, каждый взмах палочкой — непомерным усилием. Адское пламя, плясавшее вокруг, пожирало не только врагов, но и её силы. Тело горело, разум мутнел. Но Гермиона не могла сдаться. Не сейчас.       Девочка, испуганно жавшаяся к её боку, была единственным стимулом продолжать. Большие, полные ужаса глаза напоминали о тех, кого ещё нужно спасти.       Разрушенный заклинанием проём дымился, обнажая извилистые коридоры. Гермиона втолкнула девочку вперёд, оглядываясь на пожирающее стены чёрное пламя. Оно уже лизало потолок, с грохотом обрушивая балки.       — Беги! — хрипло крикнула она, чувствуя, как горячий пепел оседает на ресницах.       Маленькая рука вцепилась в её окровавленные пальцы.       Осколки, пыль и дым застилали глаза. Гермиона бежала, спотыкаясь, опираясь на стену. С каждым шагом боль усиливалась, а магия покидала её.       Гермиона чувствовала, как сердце колотится в груди, отбивая бешеный ритм паники. Каждая секунда была на счету. Маленькая девочка, сжимавшая её руку, бежала на удивление быстро, уверенно лавируя в лабиринте коридоров. Откуда она так хорошо знала эти ходы? Вопрос метался в голове, но времени на ответ не было. Главное — спасти детей.       — Там! — Девочка указала на железную дверь в конце коридора.       Гермиона спрятала ребёнка за собой, взмахивая волшебной палочкой и обрушивая на охранников, стоящих в коридоре, всю свою оставшуюся силу. Её магия бушевала, как потрескивающий в огне лес, но палочка в руке становилась всё холоднее.       — Авада Кедавра!       Ослепительная зелёная вспышка осветила коридор. Она рванула за собой ребёнка, спотыкаясь о трупы охранников.       — Бомбарда!       Замок взорвался искрами, как и волшебная палочка в руке. Гермиона снова осталась без магии. Но это было неважно, ведь она нашла их, она спасла их.       Дети.       Гермиона замерла на пороге. Сердце в последний раз больно стукнуло о грудную клетку и замерло. Из глаз хлынули слёзы. Горячие, солёные… последние.       Десятки глаз, расширенных от ужаса и слёз. Бледные, исхудавшие, израненные. С руками, обмотанными грязными бинтами и…       Цепи.       Десятки тонких детских рук, прикованных к стене.       Пламя уже пожирало коридор за дверью.       Она не сможет их освободить. Не успеет. Не…       Гермиона медленно опустилась на колени.       Потом — села на пол, скрестив ноги.       Как когда-то в детстве.       — Всё будет хорошо, — попыталась улыбнуться она, обнимая девочку, которая привела её сюда. — Всё будет хорошо. Всё будет...       Гермиона закрыла глаза, и такой родной и любимый образ матери возник в её сознании. Мама улыбалась ей.       — В детстве, когда мне было страшно, моя мама всегда пела мне одну песню.       Гермиона смахнула горячие слёзы с щеки и… запела.       Когда звёзды над крышами светят,       Когда день ушёл со двора,       Всем маленьким детям       Спать наступает пора.       Голос дрожал. Срывался. Но мелодия оставалась прежней: тёплой, как домашний плед, как любимый вишнёвый пирог, как мамины руки, как всё то, чего им уже не суждено испытать.       Дети затихали. Один за другим.       Слезы ещё катились по щекам, но их дыхание выравнивалось.       Нет, ты не бойся, мой милый,       Ночью не так уж темно.       Ведь я твой сон беззащитный       Укрою своим крылом.       Дверь почернела от жара.       Первый язычок Адского пламени пробился сквозь решётку, жадно лизнув каменный пол.       Но она пела.       Громче.       Твёрже.       Спи, мой родной, не тревожься,       Я буду рядом всегда       Как ангел-хранитель хороший.       Спи, мой малыш, до утра.       Самый маленький закрыл глаза.       За ним — девочка с русыми волосами.       Потом — мальчик со шрамом на щеке.       Дым вился по камере, лаская их лица. Пламя ворвалось внутрь, пожирая стены. Цепи. Воздух.       Сон наш тихо кружится,       В лунном мерцаньи плывёт.       Глазки скорей закрывай-ка,       Я рядом… и свет не уйдёт.       Гермиона продолжала.       Даже когда жар спалил ей кожу.       Даже когда голос превратился в хрип.       Завтра наступит, я знаю,       Будет прекрасным оно.       И рядом с тобой засыпаю —       Мне так спокойно, тепло.       Дети уже не дышали.       А она…       Она пела.       До самого конца.