Молодой господин

Такие молодые люди, как ты, Берти, приводят меня в отчаяние; и не только меня, а всех, кому небезразлично будущее рода человеческого. Ты погряз в праздности и себялюбии, ты растрачиваешь жизнь попусту вместо того, чтобы прожить её с пользой для себя и для других. Ты тратишь лучшие годы на сомнительные развлечения. Ты — антиобщественное животное, трутень. Берти, ты просто обязан жениться.

Этот неподражаемый Дживс, П. Г. Вудхаус

Когда Антон открыл глаза, вокруг было темно. И душно, ужасно душно. Голова от этого раскалывалась ещё больше: сколько он вчера выпил? Что вообще было вчера? Смутные обрывки воспоминаний — смокинги и блестящие платья, суровый взгляд тётушки, собственные пальцы обхватывают ножку бокала, в центре зала стоит посол и говорит, что надо начать сбор на ещё какую-то организацию, приехавший Керенский перебивает его, вокруг шум, гам — расплывались чернильными пятнами и тонули в мигрени. В ушах начало противно звенеть, это хоть, слава Богу, с перерывами — позвенит-позвенит и отпустит. В краткие паузы Антон попытался вспомнить что-то ещё: где же в этом всём он умудрился напиться? Что это вообще было? Собрание Комитета освобождения России? Съезд Русского Национального комитета? Заседание Комитета помощи русским беженцам? Встреча членов Союза Народоправства? Опять звон в ушах. Немудрено, попытки вспомнить расплодившиеся комитеты, которые помогали эмигрантам, у него и в трезвом состоянии вызывали что-то похожее, а уж с похмелья, с этим тошнотным кислым привкусом во рту, в этой духоте… Он рывком поднялся, и от этого движения произошло две вещи: во-первых, в голове вспыхнул фейерверк боли, во-вторых, одновременно с этим темнота набросилась на него и облепила лицо. Под вновь нарастающий звон Антон умудрился сообразить, что всё это время лежал, укрывшись одеялом с головой, кое-как из него выпутался, но на этом силы покинули его окончательно: за пределами одеяла оказался день. В крайнем случае утро, но не сказать, что слишком раннее. Поэтому он закрыл глаза, стёк с кровати на пол и сел, бережно пристроив голову на тумбочке. Серёжа, вдруг вспомнил он. На приёме был Серёжа, явно больше привыкший к мягким дорожным костюмам, он смешно поводил плечами в смокинге и брал для Антона всё новые и новые бокалы шампанского, параллельно в чём-то горячо его убеждая. Так вот кто был виноват! Если бы только в ушах перестало звенеть, Антон, может, даже вспомнил бы, в чём именно он пытался его убедить, но всё ещё затуманенный алкогольными парами мозг начал подсовывать совершеннейшую белиберду: Феликс в фиолетовом костюме, на шее — розовый платок, на руке — то ли жена, то ли какой-то юноша, в три головы убеждают, что Антону обязательно, обязательно надо вложиться в их модный дом. Нет, это ему точно померещилось, какой модный дом у Феликса? Он же будет единственным покупателем у самого себя. Когда раздался глухой удар, голова Антона подпрыгнула и приземлилась на угол тумбочки. Вместе со вспышкой боли пришло новое осознание: звенело не в его ушах. Это был дверной звонок. И тот, кто опять вдавил палец в его кнопку, начал одновременно колотить в дверь. — Да святится имя Твоё, — пробормотал Антон, пытаясь сесть ровно. — Да придёт царствие Твоё, — и, опершись на кровать, поднялся. Абсолютно точно с божьей помощью. До двери дошёл, правда, с использованием каких-то нечеловеческих и внеземных ресурсов, потому что шатало его так, что собственную квартиру узнать не получалось — сплошная бежевая полоса. Было понятно только, что она слишком большая. И длинная. Зачем ему такая длинная квартира, если он живёт один? — Landlord’s office, — начал он, открыв дверь и уткнувшись лбом в косяк, — is on the ground floor. — Батюшки, — сказали ему на это в ответ. — Эк тебя, Антон Андреич. Антон с трудом поднял голову. Перед ним снова был Серёжа — крупные бараньи кудри, по-залихватски завитые усы, блеск золотого кольца в ухе, никакого смокинга, на этот раз что-то уютное и коричневое. — Серж? — выдохнул Антон. Серёжа поморщился. — Серж, Серж, — кивнул он и, осторожно взяв его за плечи, подтолкнул внутрь квартиры и протиснулся сам. — С гостями. За порогом осталось стоять то, что Антон поначалу принял за мрачную тень, очередное порождение похмельного сознания, но теперь, всмотревшись, всё-таки пришёл к выводу, что это был мужчина. Очень высокий и худой, давно не стриженные тёмные волосы чуть вились, отчего вид у него был слегка богемный. Он внимательно смотрел на Антона, а заметив его встречный взгляд, коротко кивнул и уставился на свои туфли. Антон тоже на них посмотрел. Туфли были старенькие и потёртые, а правый вместо шнурка был перевязан лентой настолько грязной, что её цвет было невозможно опознать. Возле туфли стоял небольшой деревянный чемодан, обмотанный верёвкой, кажется, чтобы не раскрывался. — Арсений, не стой, заходи! — уже откуда-то из гостиной крикнул Серёжа и звякнул крышечкой графина. Антон с огромным усилием сделал ещё шаг в сторону и неловко повёл рукой в приглашающем жесте. — Спасибо, — сказал Арсений. — Добрый день. — День, — согласился Антон. В его доброте он сомневался. У гостей тоже не было ни капельки сочувствия, потому что они явно располагались в его квартире — Серёжа шумел уже где-то на кухне, выискивая лёд, Арсений едва слышно отвечал на его выкрики, но никто из них и не подумал о том, чтобы протянуть руку помощи страдающему человеку. Пришлось сделать сложный выбор — попытаться идти самостоятельно, рискуя упасть, или всё-таки поползти вдоль стены, что выглядело бы не очень презентабельно в глазах присутствующих. С другой стороны, как будто падение тоже не выставит его в лучшем свете, решил Антон и, прижавшись щекой к обоям, побрёл в гостиную. Только он героически достиг дивана, как в комнату вошёл Серёжа и с грохотом поставил на кофейный столик поднос со стаканами и тарелкой, на которой лежало что-то… вонючее. Ужасно вонючее. Господи, откуда у Антона дома было что-то настолько мерзко пахнущее? — Отличный сыр, — сказал Серёжа, и Антон застонал и прикрыл глаза ладонью. — Съешь его, — попросил он. — Съешь его немедленно и весь. Потом прополоскай рот. Серёжа хохотнул, затем что-то тихо зашуршало — мягкая поступь по ковру, на грани слышимости. — А ты?.. — удивлённо сказал Серёжа. — Впрочем, ладно. Перебрал вчера? — У меня есть смутное подозрение, — Антон облизал губы, — что ты в этом как-то замешан. — Но я же не пью. — Это только усиливает мои подозрения. — Скажем так, я присутствовал при том, как ты напивался. Возможно, я даже тебя подтолкнул. Но всё, что было после первого бокала за наш договор, — это ты уже сам. — Наш договор? — повторил Антон. — Какой… — под глазами опять расползлось багровое и болючее. — Какой договор? — О том, что ты проявишь потрясающее благодушие и возьмёшь к себе на работу камердинера. Слово «камердинер» породило новую цепочку воспоминаний, но в ней не хватало каких-то звеньев: вот Антон говорит, что у него недавно уволился Бингли, и Серёжа понятия не имеет, кто такой Бингли, но ему это неважно, потому что он продолжает описывать и нахваливать своего протеже. Русский, образованный, все франсэ тебе парле, все дойче шпрехен, денег не надо, ему только крышу над головой и стол. Но была там какая-то проблема, что-то, что Антона взволновало… — Это который психический? — вспомнил он, отнимая руку от лица. Справа кто-то кашлянул, и Антон медленно, стараясь не тревожить голову, перевёл взгляд, чтобы увидеть Серёжиного друга — тот стоял… Очень красиво, надо признать, стоял, было в его выправке что-то офицерское, и держал в руке стакан с тёмно-зелёной жидкостью. — Прошу прощения, я не психический, — сказал он. — Так это вы… — ещё раз попробовал Антон, но повторять «психический» теперь было как-то совсем неудобно, а все прочие эпитеты, которыми наделил его Серёжа, моментально вылетели из головы. — Арсений. — Арсений, — кивнул он, и подошёл ближе, и снова Антон невольно залюбовался — несмотря на дурную одежду и обувь, держался он потрясающе. Так, как Антон давно не видел, чтобы кто-нибудь держался. Так, как он и в лучшем состоянии не способен был держаться, а уж сейчас… От зацикливания своих же мыслей замутило. — Прошу, выпейте. — Что это? — слабым голосом спросил он. — Тонизирующий напиток, — Антон чуть не заплакал. Не то чтобы он был пьяницей, но эти тонизирующие напитки знал — страшная бурда, которая в некоторых случаях снимала похмелье как рукой. В некоторых — только ухудшала. Пить бурду не хотелось, даже если она обещала избавление от всех бед, но положение было отчаянное, так что он взял стакан, зажмурился и выпил. Потом издал серию звуков, которая привела бы тётушку Катарину в крайнее возмущение — застонал, даже, может, немного повыл, крякнул, шмыгнул носом и, совершенно обессиленный, снова упал на диван. Внутренности, которые только что пытались то ли вывернуться, то ли покинуть его бренную оболочку, вдруг чинно и благородно расположились на отведённых им местах и перестали давать о себе знать, а ведь ещё минуту назад Антон прекрасно ощущал свой желудок, пищевод и что-то, что было слева. Или справа. В общем, что-то там точно было и оно было им недовольно. Но самое чудесное — голова. Кроваво-красная боль побледнела и растворилась акварельным розовым. — О, — выдохнул Антон и распахнул глаза. — О-о-о. Большое спасибо, — он осторожно, всё ещё боясь, что голова снова загудит, сел. — А я тебе говорил, — довольно сказал Серёжа. — Лучший из лучших. — Если бы я ещё помнил, что ты мне говорил, — Антон оглядел себя: он был во вчерашней одежде, брюки измялись, рубашке не хватало пары пуговиц, а воротничок, почти открепившись, свисал унылой тряпочкой. Он снял его совсем и смял в ладони. — Приношу глубочайшие извинения. За свой вид. И поведение. — Все свои, Антон Андреич, — промурлыкал Серёжа и закинул ногу на ногу. — Мне несложно повторить. Это — Арсений Сергеевич Попов, — Арсений кивнул. — Я его только этим летом смог вывезти из Петербурга. Сам понимаешь, человек натерпелся, — Антон вежливо улыбнулся. В первые месяцы после революции, когда ещё никто не представлял себе, что будет дальше, беженцы вызывали огромное сострадание. Но спустя почти четыре года и множество встреченных эмигрантов, чувства притупились: обливающаяся кровью Родина издалека больше не казалась чем-то ужасным, а скорее походила на давно болеющего родственника, которому уже желали не здоровья, а избавления от мук. В общем, сочувствие Антон, конечно, испытывал, но уже скорее потому, что так было положено. — Он был камердинером моего друга детства. — Кого? — Захарьина, — с некоторой заминкой ответил Серёжа. — Ну, помнишь, этого, коротенького, — при Серёжином росте было довольно забавно характеризовать кого-то, как «коротенького», но Захарьин и в самом деле был исключительно низкого роста. Антон покосился на Арсения — в том было, наверное, футов так шесть с половиной. Такой хозяин и слуга должны были смотреться весьма комично. — Конечно, — обрадовался Антон. — Я его видел в прошлом году в Санкт-Морице. Вы простите, я не отказываюсь ни от чего, просто ну… — Странно, что мы не обратились к нему, — мягко сказал Арсений. — Понимаю ваше недоумение. Возможно, вы наслышаны, что после революции Антон Сергеевич стал придерживаться довольно… левых взглядов, — Серёжа энергично закивал. — Боюсь, мы с ним не смогли бы мирно сосуществовать из-за наших политических воззрений. — А вы монархист? — без задней мысли поинтересовался Антон. Ему самому, прожившему в Англии последние десять лет, было плевать: большевиков он, конечно, не поддерживал, но потом оказалось, что ещё существовали какие-то кадеты, эсеры и даже меньшевики (когда он в первый раз о них услышал, то решил, что это шутка, засмеялся, и все посмотрели на него, как на идиота). Но глаза Арсения вдруг ярко вспыхнули, весь он как-то посветлел, а потом с явным усилием принял более спокойный вид. — Надеюсь, вас это не беспокоит. — Ни в коей мере, — он помотал головой. — Бога ради. Всячески поддерживаю. — Я не планирую участвовать ни в каких демонстрациях. — Ха, — хмыкнул Антон. — Это буду делать я. Я из-за Сергея Борисовича вступил во всяческие организации, так что иногда приходится. — Ну ты тоже, Антон Андреич, вступил ты туда не из-за меня, а из-за своих родственников. Помогло, кстати? Довольны ли они, что ты при деле? — Слишком. Тётушка Катарина решила, что это делает меня ещё более перспективным женихом. Серёжа засмеялся и хлопнул себя по коленям. — Не угодить тебе. Ну да ладно. Так мы договорились? Ни оплаты, ничего подобного Арсению не нужно, только дом и стол. — Не говори глупостей, будет оплата, — вздохнул Антон. С этим могли быть проблемы: несмотря на то, что люди вроде Феликса считали, что у него достаточно денег, чтобы вкладываться в сомнительные предприятия, на самом деле Антон существовал на пособие, выделяемое дядей. Впрочем, оно было достаточным, и вряд ли лишние тридцать фунтов в год что-то сильно изменят. — Я бы предпочёл, чтобы всё было, как при найме обычного камердинера. — Я буду вам за это очень благодарен, — негромко сказал Арсений. Антон улыбнулся — это был совершенно чужой человек, которого он наблюдал менее получаса, но как много ему уже было симпатично: и то, как он стоял, и приятный тембр его голоса, и интонации, без излишнего подобострастия, с выдержанным достоинством. Прошлых камердинеров он нанимал через агентство, и никакого времени на притирку не было, поэтому к самой концепции внезапного возникновения в доме ещё одного человека Антон был привычен. Но с Арсением было чуть иначе, он как-то сразу ему понравился. Если бы вместо рассказов о том, что у него какие-то проблемы с головой, Серёжа просто показал ему Арсения, всё это заняло бы у них гораздо меньше времени. — Согласен, значит? Благодетель ты мой, — довольно сказал Серёжа и, поднявшись, протянул ему руку, которую Антон пожал. — Ну и отлично. Я тогда опять в Крым, там снова кого-то можно вывезти. Не скучайте, господа, и не безобразничайте. Он обнял Арсения, и что-то в этом жесте было странное. Нет, Антон понял, что они были дружны с детства, знал и про общее Серёжино дружелюбие — другой человек и не стал бы заниматься тем, что он для себя выбрал. Но в том, как Арсений склонился, как Серёжа уткнулся носом в его висок, как крепко сжал плечи, а потом, размыкая объятия, быстро провёл рукой под глазами, словно вытирая слёзы, — было в этом всём что-то очень уж близкое. — Всё будет хорошо, Арсюшка, — тихо сказал Серёжа. — Ты, главное, не высовывайся сильно, и всё будет хорошо. — Спасибо, — слабо улыбнулся Арсений. Очень хотелось спросить, но, когда за Серёжей закрылась дверь, Антон вдруг заметил, каким уставшим выглядел Арсений. Бледность, которая поначалу показалась ему аристократической, была очевидно от усталости и недоедания, как и худоба. Костюм сидел на нём плохо, был запылён и слишком короток везде, где можно, но при этом всё равно умудрялся свободно висеть. И эти туфли… — Я могу подготовить вам ванну, — сказал Арсений и расправил плечи. — Нет, знаете что, давайте я вам подготовлю ванну, — решительно сказал Антон. Арсений на мгновение перевёл взгляд за его спину, будто задумавшись, а потом отчеканил: — Это недопустимо, — и, поколебавшись, добавил: — Как я могу к вам обращаться? Сэр? Милорд? — последнее, судя по лёгкой тени улыбки, тронувшей его губы, было шуткой. Антон сморщил нос: — Не стоит. Тем более, у меня тут нет никакого титула. — А в России был? — и вот опять, изящный наклон головы, за возможность иметь родственника с такими повадками тётушка бы истребила пару лондонских клубов. — Настолько мелкопоместное дворянство, что оно не имеет английского перевода, — криво улыбнулся Антон, но Арсений ещё немного наклонил голову, показывая, что ожидает продолжения. — Хорошо, пожалуй, что если бы эта система всё ещё существовала, я бы мог рассчитывать на «Ваше Благородие». — Сэр меня устроит, — задумчиво сказал Арсений. — А где было ваше поместье? — Я жил в Москве. В Воронежской губернии, где дед когда-то был городничим, бывал редко и в далёком детстве. Поместья там не было, так, деревянный дом и четверо дворовых, — он бы рассказал ещё, но Арсений положил руку на спинку кресла, и Антон опомнился: — Я с большим удовольствием сообщу вам все подробности своего происхождения, но после того, как вы отдохнёте. Если вы так уж против, чтобы Моё Благородие готовил вам ванну, то можете подготовить её себе самостоятельно. Но для начала мы найдём вам что-нибудь из моих вещей. А завтра съездим на Сэвил-Роу и закажем вам костюмы. — Антон Андреевич… — М-м-м, так меня тоже никто всерьёз не называет, — прервал его Антон. — Но это мы с вами решим позже. Я всё понял, честно, вы настроены на работу и всё такое прочее, но, поверьте, я не хочу, чтобы меня обслуживал чумазый и уставший камердинер, — щёки Арсения порозовели. — Простите, — исправился Антон. — Сегодня у вас выходной. Я дам вам одежду, покажу квартиру и не буду трогать, поэтому делайте, что хотите. Но я буду очень благодарен, если вы поедите, искупаетесь и отдохнёте. И костюмы тоже — не думайте, что это я хочу вас побаловать или что-то подобное. Вы только представьте, что обо мне подумают люди, если вы будете ходить, — он обвёл силуэт Арсения рукой, — в этом. — Вы совершенно правы, — пробормотал Арсений и часто заморгал. — Спасибо. — Угу, — кивнул Антон. — Пойдёмте, я дам вам, во что переодеться. Антонова одежда была ему чуть велика, обувь — тем более, но совместно они всё-таки выбрали из завалов гардероба пару рубашек и повседневный коричневый костюм. От белья он, конечно, отказался, но пижаму Антон ему всё-таки всучил: сначала хотел дать добротную хлопковую, но потом вспомнил о том, что последние годы у Арсения выдались тяжёлые, и всё-таки достал любимую шёлковую, гелиотропового цвета. Вид бардака в шкафу Арсения, кажется, развеселил, он забавно изгибал брови и поджимал губы каждый раз, как Антон швырял неподходящие вещи на постель, а потом ехидно уточнил, как давно у него не было камердинера. — Месяц, — буркнул Антон. — Вы прекрасно справляетесь, — сказал Арсений и сжал губы ещё сильнее. Он всё-таки настоял на том, чтобы первым искупался Антон, и даже попытался самостоятельно справиться с подготовкой ванны, но в итоге Антон минут десять объяснял ему, как пользоваться газовым котлом и где лежат различные приспособления для уборки, и сделал всё сам. На этом этапе у него возникли сомнения, насколько может быть хорош камердинер, который несколько лет вынужденно находился без работы, но быстро стало стыдно. Арсению, скорее всего, был попросту непривычен английский быт. Приняв ванну, Антон переоделся в домашние брюки и рубашку, накинул халат и почувствовал, что готов к завтраку: вряд ли, конечно, он уже достаточно смягчился по отношению к вонючему сыру, но какой-нибудь чай с сэндвичами казался отличной идеей. К его удивлению, на кофейном столике в гостиной уже стояла чашка чая и тарелка с небольшими, аккуратно нарезанными на треугольники бутербродами. Зря он, конечно, так к Арсению, подумал Антон, падая в кресло. Чай был прекрасно заварен — совсем как делала его бабушка, а не тот напиток концентрированной ненависти к миру и человечеству, который заваривал Бингли и вообще все англичане. В ванной зашумела вода, во всём теле после завтрака разлилось приятное томное довольство, Антон перебрался на диван и, лениво размышляя о том, что всё-таки здорово, когда дома есть кто-то ещё, особенно если этот кто-то умеет заваривать нормальный чай, задремал.

***

Первые недели жизни Арсения в квартире на Блумфилд Роуд выдались суматошными, но, Антон не мог не признать, ему это нравилось. Через пару дней стало ясно, что хотя Арсений и был чрезвычайно внимательным и даже дотошным, когда дело касалось его обязанностей камердинера, сами эти обязанности он то ли представлял себе с трудом, то ли и вовсе никогда прежде с ними не сталкивался. Что-то можно было списать на культурные особенности, хотя Захарьин, как понял Антон по их краткому знакомству, был если не англофилом, то уж точно человеком в большей степени европейским (что заодно и объясняло его левые взгляды — крайне удобно рассуждать о справедливом устройстве Родины, проводя большую часть года в Швейцарии, а меньшую — в Италии). Но Арсения смущали даже не газовые колонки и плиты и не разница языков: он разговаривал на английском свободно, пусть и с акцентом, а на французском совсем без него. Из-за чего, когда они были у портного, Антон не сразу понял, кто это вообще говорит, и с минуту шарил глазами по ателье, пока не уставился на Арсения, с которого снимали мерки. Тот стоял на подиуме, вытянув руки в стороны, и выглядел при этом не как пугало, что обязательно бы случилось с Антоном, а как модель с обложки журнала для портных. Месьё Малкин тоже, казалось, придерживался такого мнения, потому что бормотал что-то в высшей степени восхищённое, а когда Арсений ответил ему по-французски, прижал руку к сердцу и закрыл глаза. — Vous êtes sûr que c'est votre serviteur? — спросил он, приоткрыв один глаз и посмотрев на Антона. — Ce corps du Prince! Non! Du roi! — Vous embarrassez mon jeune maître, — с вежливой улыбкой ответил Арсений, но Малкина так легко было не остановить. — Jeune maître! — взбрыкнул он, снова прикладывая измерительную ленту к спине Арсения. — Grande girafe, voilà ce qu'il est! — Он меня сейчас назвал жирафом? — уточнил Антон. — Скорее «дылдой», — благодушно перевёл Арсений. — Большое спасибо. — Всегда к вашим услугам. В общем, языковая разница могла скорее смущать Антона, чем его нового камердинера. Арсений оступался в вещах, в которых даже предыдущий камердинер, Бингли, при всей его неумелости и лени, что-то смыслил. Например, еда. Всё, начиная от готовки и заканчивая покупкой продуктов, давалось ему с трудом. Хотя было понятно, что общаться с продавцами Арсений мог без проблем, но он не сразу, казалось, привык к самой концепции того, что еду надо было покупать и следить за тем, чтобы она не заканчивалась. Кроме того, всё, что требовало использования плиты, получалось у Арсения из рук вон плохо. Антона это не особенно беспокоило: он привык есть у родственников, в клубе и в ресторанах, поэтому повар ему не требовался. — Но вы и не обязаны мне готовить, — сказал Антон, дожёвывая яичницу, в которой до последнего подозревал полное отсутствие яиц, зато яркое присутствие обувных подошв. — Только чай, если можно. И сэндвичи, сэндвичи были хорошие. — Вы очень добры, — сухо ответил Арсений. В новом костюме — а они в итоге заказали ему три одинаковых, чёрных, и один дорожный, для поездок, — он действительно выглядел лучше Антона, и только простота силуэта показывала, что это был наряд слуги, а не господина. Об остальном ворохе одежды — пижамы, белье, носки, пальто и шляпы, несколько пар обуви — Антон старался не думать. Пока он не видел того, на что ушло почти всё его месячное содержание, прямо на Арсении, этого как будто бы и не было. — Правда, тогда остро встаёт проблема с тем, чем вы будете питаться, — нахмурился Антон. — Но я знаю, что в городе есть всякие столовые, вам вполне должно хватить… А я вам уже заплатил? — Да, — сказал Арсений и осуждающе на него посмотрел. Вот финансы — это было определённо то, в чём Арсений был хорош. Поначалу, опять-таки, чувствовалось, что он имеет весьма смутные представления о том, что из себя представляет бюджет одинокого джентльмена, но после короткой лекции, в течение которой Антон, честно говоря, сам не знал, что объясняет, Арсений принялся за дело с настораживающим энтузиазмом. — То есть я должен в начале каждого месяца ходить в банк и получать деньги от этого вашего… Станислауса? — спросил он, разбирая ворох банковских выписок и чеков. Финансовый учёт, в отличие от готовки, входил в обязанности камердинера, но Бингли эту часть работы просто игнорировал и даже немного занимался вредительством. — М-угу, — кивнул Антон, поглядывая на него поверх книги. Арсений сидел за столом у окна. Уже зыбкий осенний свет обрисовывал его силуэт — прямая спина, лёгкий наклон головы, мягкий разворот плеч. Он подстригся, оставив, правда, волосы довольно длинными, но теперь укладывал их на боковой пробор. Новая причёска подходила образу слуги, но те лиричные волны шли Арсению чуть больше. В общем, выглядел он непринуждённо и элегантно, и только лицо — нахмуренный высокий лоб, сведённые брови, тонкая полоска губ — выдавало его недовольство. — И иногда чеки от тётушки, — добавил Антон. — Вас содержат родственники? — спросил Арсений и тут же спохватился. — Простите, можете не отвечать. — Нет-нет, все об этом знают, — Антон оставил попытки порассматривать Арсения исподтишка и положил книгу на живот. — Я одновременно очень богат и очень беден. — Духовно? — Что? — Духовно богаты? — Если бы, — улыбнулся Антон. — Мой покойный papa оставил мне значительную сумму денег, которой бы хватило на примерно тридцать Антонов Шастунов, но получить я её смогу только при выполнении определённых условий, — Арсений повернулся к нему. — Их я выполнять не собираюсь. К его удивлению, он не стал задавать вопросов, только кивнул и вернулся к бумагам. Антон, привыкший к семейным баталиям, которые неизменно разворачивались, стоило разговору коснуться этой темы, уже набрал в грудь побольше воздуха для тяжёлого и крайне скептического вздоха, но так как потребность в нём отпала, закашлялся. Провидение это было, Божья воля или просто удачное стечение обстоятельств, но так или иначе какие-то высшие силы смилостивились над ними, и у Арсения было почти две недели до того, как ему пришлось познакомиться с родственниками Антона. Эти полмесяца Антону понравились. С появлением Арсения квартира стала казаться чуть более обжитой, хотя он обитал здесь уже больше пяти лет, переехав сразу после окончания университета. Стас, тогда ещё полный надежд, что Антон вот-вот женится, хотел создать для племянника выгодный образ богатого наследника, поэтому предоставил одну из самых ценных квартир, что были в его распоряжении — Маленькая Венеция, окна на Гранд-Юнион, пять просторных комнат, обставленных пусть и довольно безлико, зато дорого и модно. Антон в итоге привязался только к роялю, который тётушка Катарина подарила ему на тридцатилетие, — роскошный ореховый Steinway & Sons был, пожалуй, чуть великоват для его гостиной и точно слишком громок для соседей, но они привыкли. Или, может, просто полюбили его игру. В общем, на всё, кроме рояля и постели, он как-то привык не обращать внимания, но вот появился Арсений, и быстро стало понятно, что если в чём он и смыслил, так это в создании какой-то особой атмосферы. Квартира преобразилась вроде бы незаметно, но значимо: и ноты на рояле лежали аккуратнее, но при этом странным образом всегда оказывались в нужном порядке, и кретоновые подушки дивана стали как-то мягче и удобнее для послеобеденного сна, и гардероб начал закрываться, а на кухне снова стало видно столешницы. Возможно, Антон всё-таки переоценил свои способности, и за месяц жизни без камердинера чуточку, как любила говорить тётушка, оскотинился. Об этом думать было безрадостно, поэтому он решил считать, что причина заключалась в исключительности арсеньевских навыков ведения хозяйства. Оставалось лишь понять, выдержит ли его исключительность напор Антоновых родственников. Это было чудесное утро понедельника в середине сентября, Арсений принёс ему чай в постель, положил на тумбочку у кровати газеты и начал выбирать одежду на день. Антон стыдливо поменял местами занудный The Daily Telegraph с The Express (Стас неизменно закатывал глаза, когда видел эту газету, и начинал бухтеть, что эти американские заголовки и короткие статейки разжижают мозг, и неужели Антон хочет, чтобы у него он совсем разжижился? Антон всегда отвечал, что это его мечта) и только потом громко зевнул и сел, оперевшись об изголовье кровати. — Доброе утро, — сказал Арсений, вытащил из шкафа белый пиджак, который Антон купил в прошлом году в Биарицце, и осмотрел его с таким презрением, будто это было исподнее. Причём порванное. — Доброе, — ответил Антон и зашуршал газетой: спрашивать, чем ему так не понравился пиджак, не хотелось, потому что чувствовалось, что Арсений ответит. — Прекрасная погода сегодня, м-м-м? — Прекрасная, — согласился Арсений, вешая пиджак в дальний угол шкафа и закрывая его зимним пальто. — Какие-то планы? — Давайте сходим позавтракать? В обед мне надо будет заскочить в клуб, а вечером обещал зайти Поз… Вы же ещё не знакомы с Позом? — Не имел удовольствия. — О-о-о, это будет удовольствие! Поз — это… — начал было Антон, но его прервал дверной звонок. — Скажите, что я сплю, — быстро сказал он. — Не важно, кто это, в такую рань приходить совершенно бессовестно. — Боюсь, это не прозвучит достаточно убедительно в половину десятого утра, — с сочувствием произнёс Арсений и вышел из спальни. А потом от двери раздались звуки, которые были способны испортить Антону настроение в любое время суток. Сначала это было «О!», потом «Who, if you don’t mind me asking…», а потом, когда Антон, уже узнав голос, сполз на подушки и попытался раствориться в одеялах, громкое «Анто-о-он?!» Арсений, судя по всему, держался молодцом: говорил он тише, так что его слов разобрать не удавалось, Антон различил лишь его нежные мурлычащие интонации, потом громкое пыхтение дяди, потом «Станислаус Шейминкрафт, чтобы вы понимали!», и ещё одну попытку: «И всё же, извольте объясниться, это как это так?!», а затем — приближающиеся к спальне шаги. — Господин Шейминкрафт настаивает на том, чтобы я вас разбудил, даже если вы спите после употребления наркотиков. Странно, — он смотрел прямо перед собой, будто делал вид, что попытка Антона слиться с постельным бельём вышла успешной, — говорил он об этом очень уверенно. Вы употребляете наркотики? — Нет, — глухо ответил Антон из-под одеяла. — Но Стаса не переубедить. — Сказать, что вы сейчас выйдете? — Скажите. Стас расхаживал по гостиной, заложив руки за спину, и с недовольным видом смотрел на всё, что попадалось ему на глаза. Обычно у Антона в квартире был творческий беспорядок, так что он мог придраться буквально к каждому квадратному дюйму, но сейчас, очевидно, ничего не находилось. Тогда он подошёл к роялю, с грохотом захлопнул крышку и, вскинув взгляд, увидел, наконец, Антона. Стоило отметить, что никаким Станислаусом Шейминкрафтом он не был. Настоящая фамилия его была Шеминов, и происходил он из мелкого польского дворянства, как и почти вся родня Антона со стороны отца. Но, переехав в Англию и став фактическим управляющим всем угледобывающим производством отца Антона, — троюродного брата Стаса — он почувствовал, что хочет иметь какое-то более благородно звучащее имя. На момент выбора английский Стаса был плох, так что опирался он исключительно на благозвучие (тоже, по мнению Антона, весьма сомнительное), и так Шеминов превратился в Шейминкрафта. Когда знание языка стало достаточным, чтобы Стас мог понять, что его фамилия теперь означала «искусство стыдить», было уже слишком поздно, чтобы что-то менять. Кроме того, он упорно пытался заставить всех окружающих называть его Стэном, но в кругу семьи все это игнорировали, продолжая сокращать его имя до привычной славянской формы. — Антон, — проскрипел Стас. — У тебя новый камердинер? — Да, — сознался Антон и, сев в кресло, поуютнее завернулся в халат. — Русский? — Как видишь. — И почему я об этом узнаю только сейчас?! — Арсений начал работать у меня совсем недавно. Я как раз собирался тебе написать… — Ну, не надо врать! — Антон пожал плечами. — Ладно. Хотя бы выглядит, — он смерил Арсения взглядом, — презентабельно. Антон тоже покосился на Арсения — тот стоял за его креслом с самым безучастным выражением лица, которое только можно было представить. Казалось, он даже не слышал их разговора. От этого стало как-то неприятно, хотя, наверное, слуге было положено так себя вести. Стасу это точно нравилось. — Очень, — кивнул Антон. Со Стасом он по возможности всегда соглашался, а когда такой возможности не было, то просто старался отключить мозг и периодически вставлять реплики «Да» и «Ты совершенно прав» между его увещеваниями. — И сколько ты ему платишь? — Да, — сказал Антон и моргнул. — Да-а, достаточно. — Свободные деньги всё-таки есть? А когда уволил Бингли, говорил, что это в целях экономии, — сощурился Стас. — Это потому что Бингли у меня воровал. Его увольнение действительно было в целях экономии. Стас ещё пару секунд посмотрел на него, словно пытался прочитать мысли, а потом сел на диван. — Чаю, — бросил он Арсению. — Я к тебе, дорогой племянничек, вообще по делу. Вот бы сейчас стать такого же цвета, как обивка, подумал Антон. Раствориться, заползти в изгибы кресла, стать мягкими подушками и в таком состоянии дождаться окончания визита. — Помнишь, я тебе рассказывал о моих деловых партнёрах из Шотландии? — начал Стас, и голос его смягчился: ничто не действовало на него так умиротворяюще, как разговоры о делах, деловых партнёрах, сделках и всех остальных, однокоренных к слову «дело», вещах. — О’Брэйди? Он, конечно, как и все горцы, с нюансами, но в целом мужик неплохой, толковый. Мы с ним собираемся вложиться в ещё одну железнодорожную ветку… Впрочем, когда бы тебя интересовали настоящие дела. Но тут ситуация особенная! Тонкая! У О’Брэйди есть сестра. Я её ещё не видел, только слышал — умная, боевая, такая же толковая, как и брат, а если ещё и внешне на него похожа, то скорее симпатичная, чем нет. Лет ей, правда, уже под тридцать, но какое это для нас имеет значение? — Никакого, — кивнул Антон. — Вот именно. В общем, в пятницу они приезжают ко мне в Нетли-холл. И мне нужно, чтобы ты там был. Понимаешь, к чему я клоню? — Конечно, — пробормотал Антон, обрадовавшись появлению Арсения: тот принёс поднос и начал расставлять на кофейном столике чашки и тарелки. На большом блюде лежали аккуратные маленькие сэндвичи — посовещавшись, они решили, что Арсению стоит остановить свои кулинарные изыскания, сфокусироваться на том, что ему лучше всего удавалось, и не пытаться экспериментировать. — Ну вот и прекрасно. Значит, в пятницу приезжаешь с собакой, проводишь два дня с его сестрой, пока мы с О’Брэйди будем обсуждать дела. И чтобы без этих твоих шуточек! — Без шуточек… Подожди. Какая собака? — Ирландский волкодав. Или шотландский волкодав. Я забыл, — Стас шумно отпил чая и прикрыл глаза. — Ух, хорош! Чай. В общем, какой-то волкодав, вряд ли их там много, ты разберёшься. Но чтобы щеночка, конечно, девушки любят щеночков. — Ты меня потерял, — остановил его Антон. — Какой щеночек волкодава? — Ну ирландского или шотландского, я же сказал, — нетерпеливо пояснил Стас. — Зачем? — Да сестре О’Брэйди подаришь его, конечно же! Я слышал, она хочет собаку, именно волкодава. А тут ты, такой молодец, преподносишь ей щенка. Это же сразу — бинг-бинг-бинг! — успех! — Бинг-бинг-бинг, — повторил Антон. — Вот именно. В общем, — он закинул в рот сэндвич целиком, — в пятницу к обеду жду у себя. С собакой. Камердинера тоже возьми. Хорошо ты вообще это с ним придумал, представительно будешь смотреться, — Стас мечтательно улыбнулся, взял ещё два сэндвича и поднялся. — И ещё раз тебе говорю, без этого твоего всего! Надо было отдать Арсению должное: закрыв за Стасом дверь, он никак не изменился в лице. Антон бы на его месте обязательно спросил, что это было. Как-нибудь, конечно, вежливо, по-камердинерски. Мол, ах, жён мэтр, какой занимательный персонаж, с ним что-то случилось, что он так себя ведёт? И Антон бы обязательно рассказал, что у Стаса случилось примерно всё и одновременно ничего, потому что жизнь он жил сытую, довольную, и расстраивал его разве что, пожалуй, бестолковый родственник. Но Арсений ничего такого не спросил, поэтому пришлось самому: — Это Стас, — сказал Антон. Арсений кивнул и начал убирать лишнюю посуду со стола. — Троюродный брат моего отца. — Если я правильно понял, именно господин Шейминкрафт выделяет вам месячное жалование? — Он, да. — И он сейчас управляет делами вашего отца, поскольку вы… не хотите? — Совершенно верно, — очень довольно ответил Антон. Какой всё-таки Арсений был сообразительный. — И вам вполне комфортно жить с мыслью, что ваше семейное дело находится в руках подобного человека? — спросил сообразительный Арсений. — Ну… это же и его семейное дело, — вяло возразил Антон. — И оно ему нравится. Наконец, на его лице мелькнула какая-то эмоция — дрогнула бровь, чуть искривились губы, — но вот странно: хотя Арсений не скупился на выражение неприязни по отношению к некоторым предметам Антонова гардероба, сейчас он почему-то решил проявить сдержанность, ещё раз вежливо кивнул и вышел из комнаты. Было как-то всё-таки повеселее, когда он осуждал в открытую, подумал Антон и взял ещё один сэндвич.