Силуэт волка

             Ей ведь, шестнадцатилетней девчонке, всё детство живущей в кладовой под лестницей, в старых обносках с чужого плеча, нелюбимой никем, с горстью лучших воспоминаний, которые стороннему наблюдателю и просто хорошими-то назвать сложно, — ей ведь нужно совсем немного.       А Римус даёт намного больше этого.       Он в поезде, — пока колёса монотонно набирают силу, а воздух становится снова по-осеннему тёплым, — мягко уговаривает её съесть шоколад, накрывает её пальцы своими, шероховатыми и горячими, удерживая, и выдыхает с ласковой насмешкой, — он не ядовитый, честно, — и Гарри чувствует, как горьковато-сливочная сладость тает под её кожей, как утихает волнообразно тоскливая дрожь в рёбрах, и она смотрит на профессора неотрывно: у него на лице шрамы, длинные и глубокие, — первое, что бросается в глаза, первое, что всегда замечают в самой Гарри, — и волосы, точно пеплом присыпанные.       И он улыбается — лучисто-хрупко, с неторопливо-щемящей нежностью, и спасает её, — их, — от дементоров, в облаке ослепительно-белого света и сам точно сияет, и он зовёт её по имени легко, прямо, без паузы даже в секунду, будто бы делал это всю свою жизнь, словно его хрипловатый голос всегда произносил эти связанные воедино буквы, — Г-а-р-р-и, — и ей кажется, что она вернулась домой, по-настоящему, ко всем людям из прошлого, которые могли бы её любить.       Вообще-то её имя Гарриет — так назвали ребёнка с полной семьёй и счастливой жизнью, с большой комнатой, залитой солнцем, и самым-самым вкусным тортом на каждый день рождения, — с тем, чего она сама не смогла получить сполна, и именно поэтому — просто Гарри; обломок, обрубок, огрызок того, чем её когда-то нарекли родители.       А ещё Римус перед богартом заслоняет её легко, обнажая свой главный страх, — опасную подсказку о своей сущности, но об этом позже, — и у него шоколад по всем карманам заплатанных мантий, по всем углам его пыльного кабинета, — Гарри своими глазами это видит, когда профессор Люпин приглашает её на чай и слушает так, как никто никогда из взрослых, — о страхах перед дементорами, которые дымчато-чёрным туманом застилают небо над Хогвартсом, и о родителях, чей образ она рядом с собой видела лишь единожды, — Римус становится тонким мостиком памяти по ту сторону времени, потому что Гарри смотрит на него знакомой зеленью, от которой у Люпина сводит сердце, и с каждым словом просит его рассказать всё больше, — а он не может отказать.       И с Патронусом помогает, хотя не должен совсем, — позволяет ей пробовать снова и снова, сражаться с бесконечным ужасом, хотя у Гарри в самом деле ничего-ничего не получается, но она поднимается, дрожащими пальцами сжимает палочку и выдыхает, — ещё раз, — просит его уверенно, твёрдо, и глаза её сухие и горячие, и кажется, что всё дело в воспоминаниях, в силе их недостаточной, но Римус молчит — и уступает.       И уступает ей, — или, быть может, самому себе, — когда они под мантией-невидимкой сбегают в Хогсмид на выходных.       Он, конечно, её преподаватель, Дамблдор доверяет ему, он права не имеет рисковать, а дурной пример заразителен и всё такое прочее, — но Римус ещё и лучший друг детства главных сорвиголов Хогвартса, он держит в одной ладони карту, которую создал с ними, а в другой — тонко-птичье запястье дочери Джеймса и Лили, крестницы Сириуса, девочки, которая не видела ничего хорошего в своей жизни, — и он словно связующее звено цепи между теми, кто когда-то любил самого Люпина, и той, кому этой любви не досталось от людей тех же, — поэтому морозным выходным днём они через тайный лаз покидают школу и Римус снова чувствует себя шестнадцатилетним, а Гарри видит, осознаёт внезапно, как он идеально подходит, как они в совершенстве дополняют друг друга в этом деле — он держит мантию сверху, прямо над макушкой Гарри, а она придерживает её по краям, и в горле у неё пузырится девчоночье хихиканье, совершенно неуместное, если бы только в волосы ей профессор Люпин не выдыхал такой же приглушённый смех.       Римус говорил — у неё глаза матери; разве она не может тоже разглядеть больше, чем есть?       Так что нет ничего удивительного в том, что спасая саму себя и Сириуса, вызывая Патронус яркий, словно лунный луч, Гарри вспоминает это, — всё это, — и из палочки её в гущу дементоров бросается белоснежный силуэт волка.